ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Ф. Гиддингс. Основания социологии.

ИДЕЯ СОЦИОЛОГИИ1

1 Публикуемый материал представляет собой 1-ю главу 1-й книги, 3-ю и 4-ю главы 4-й книги в кн.: G J__d d i njr s F. H. The Principles of Sociology. An Analysis ot the Phenomena of Association and of Social Organization. N. Y., 1896. Русск. пер.: Гиддингс Ф. Н. Основания социологии / Пер. с англ. Н. Н. Спиридонова. М., 1898. С. 3—22, 400—418.

В пределах той широкой группировки живых существ, которая известна под названием географического распределения, суще­ствует более узкая группировка, соединяющая животных в стада, стаи или рои, а людей — в орды, кланы, племена и нации. Эта естественная группировка сознательных особей является физиче­ским основанием социальных явлений. Общество, в первоначальном смысле слова, означает сотоварищество, общую жизнь, ассоциацию,"все истинные социальные факты по природе своей психические. Но_ психическая жизнь в индивидах столько же зависит от физического строения мозга и нервных клеток, сколько социальное взаимодействие и взаимные стремления зависят от физической группировки населения! Поэтому вполне сообразно с природой вещей слово «общество» означает также собрание живущих в общении и сотрудничестве индивидов, соединившихся или организовавшихся для какой-либо общей цели. Наконец, из этих конкретных идей мы выводим абстрактное понятие об общности как о союзе, организации, сумме внешних отношений, связывающих вместе соединившихся индивидов.

Комбинируя эти идеи, мы находим, что наше понятие общества уже довольно сложно. Однако оно осталось бы неполным, если бы мы не приняли в соображение различия между временными и постоянными формами ассоциации; между кратковременным союзом и прочной организацией; между свободным соглашением и обязательным повиновением власти; между искусственно образовавшимися союзами и естественно сложившимися община­ми, племенами и нациями, внутри которых происходят вторичные явления ассоциации.

Различие между «естественным» и «политическим» обществом имеет важное значение для политической науки. Те определения этих форм, какие мы находим у Бентама в его "Fragment on Government", в своем роде совершенны. «Когда некоторое число лиц (которых мы можем назвать подданными),— говорит он,— повинуются одному лицу или собранию лиц известного и опреде­ленного рода (которых мы можем назвать правителем или правителями), то о таких лицах, вместе взятых (подданных и правителях), можно сказать, что они находятся в состоянии политического общества». «Когда некоторое число лиц находится в общении, не обнаруживая вышеупомянутого повиновения, то о них можно сказать, что они находятся в состоянии естественного общества»2. Однако различие это только в степени, как это показывает сам Бентам. «Оба этих общества можно сравнить со светом и тьмой: как бы ни были различны идеи, вызываемые этими именами, сами предметы не имеют никакой определенной границы, которая их разделяла бы». Рано или поздно простое общение само развивает из себя формы правления и повиновения. Ассоциация постепенно и незаметно переходит в определенные и прочные отношения. Организация в свою очередь придает еще больше прочности и определенности социальной группе; психиче­ская жизнь и ее физическое основание развиваются вместе.

2 Гл. I. Разд. X, XI.

 

Таким образом, наша идея общества становится идеей обширного и сложного естественного явления, понятием космиче­ского факта, чудесного и изумительного. Теперь мы видим, что только в узком смысле слово «общество» можно считать простым агрегатом или простым собранием индивидов, соединившихся ради какой-либо цели. В более широком и научном отношении и наиболее важном смысле под обществом надо разуметь естественно развивающуюся группу сознательных существ, в ко­торой агрегат переходит в определенные отношения, преобразую­щиеся с течением времени в сложную и прочную организацию.

Точное знание общества, понимаемого таким образом, принад­лежит к числу наших самых недавних приобретений. Кроме общества, ничто в природе, исключая только тайны самой жизни, так глубоко не заинтересовывало человеческое воображение, и ни с чем, кроме самой жизни, воображение не обращалось так вольно. Никакой образ не был настолько фантастичен, никакое умозрение—настолько мистично, никакая мысль — настолько нелепа, чтобы они не могли войти в описание и философию общества.

Первые попытки научного наблюдения и классификации социальных фактов и истинного обобщения их сохранились для нас в «Республике» и в «Законах» Платона и в «Политике» Аристотеля, но все это были лишь первые попытки. В этих сочинениях, однако, общество рассматривается в своем целом как организованное в гражданскую общину или в государство, тогда как во времена Римской империи, в средние века и в века Просвещения все научные исследования социальных явлений бы­ли крайне отрывочны.  Некоторые из этих исследований носили характер экономический, другие — юридический, третьи — цер­ковный, четвертые — политический. Никто не пытался описать ассоциацию и социальную организацию во всей их полноте; никто не постарался понять конкретное жизненное целое. Только в. текущем столетии научные методы были систематически приложены к решению этой обширной задачи, и раз они были приложены, то в изучении общества, как и в других областях исследования, они богато вознаградили себя ценными вкладами в общую сумму знания. В настоящее время мы уже обладаем быстро увеличивающимся запасом проверенного и продуманного знания социальных отношений. Не слишком рискованно утверж­дать, что теперь мы уже имеем социологию, которая может быть определена как систематическое описание и объяснение общества, рассматриваемого в его целом. Она есть общая наука о социаль­ных явлениях.

Слово «социология» было впервые употреблено Огюстом Контом" в его «Курсе позитивной философии» в качестве названия обширной социальной науки, составляющей часть позитивной философии. Конт первый ясно увидел необходимость очищения элементов этой науки от всяких посторонних материа­лов, идей и методов и первый соединил в одно понятие все действительно необходимые элементы. Платон и Аристотель никогда не отделяли политику от этики или науку политики от искусства политики. В XVIII веке политическая наука была безнадежно смешана с революционным духом. Ни Гоббс, ни Монтескье, ни экономисты не изучали общество во всех его видах, и, несмотря на влияние Юма, которому Конт обязан всем, что есть истинного в его понятии причинности, социальные объяснения оставались еще в значительной степени теологическими и метафи­зическими.

Итак, Конт первый пролил рационалистический свет на эти недостатки, утверждая, что общество должно рассматриваться как целостный организм, и пытаясь основать науку о социальных явлениях в их связной полноте - науку позитивную по его методам, основанную на широком наблюдении фактов и отде­ленную раз и навсегда от политического искусства и от революци­онных целей. Социология, как ее представлял себе Конт, должна вполне соответствовать социальной физике, так как задача социологии должна состоять в открытии естественных причин и естественных законов общества и в удалении из истории, политики и экономии метафизических и сверхъестественных следов, подобно тому как они были изгнаны из астрономии и химии. Конт полагал, что, следуя позитивному методу, социология могла бы сделаться в достаточной степени наукой предвидения, указующей ход прогресса.

После Конта социология развивалась главным образом благодаря трудам тех лиц, которые вполне почувствовали всю силу учения, навсегда переменившего ход научного мышления. Эволюционное объяснение естественного мира  проникло во все области знания- Закон естественного отбора и понятие жизни как процесса приспособления организма к окружающей его среде сделались душою современной биологии и психологии. Эволюци­онная философия должна была неизбежно расшириться и вклю­чить в себя и социальные явления человеческой жизни. Наука, проследившая жизнь от протоплазмы до человека, не могла остановиться на объяснении его внутренней организации. Она должна была ознакомиться и с его многоразличными внешними отношениями, с этническими группами, с естественными человече­скими обществами и со всеми теми явлениями, какие в них обнаруживаются, а также исследовать, не является ли все это продуктом всемирной эволюции. Поэтому мы находим не только в ранних произведениях Герберта Спенсера, но также и в произве­дениях Дарвина и Геккеля намеки на эволюционное объяснение социальных отношений. Эти намеки сами не составляли еще социологию, так как для этого требовались иные факторы, выведенные путем индукции непосредственно из социальных явлений. Но такие намеки, достаточно показывали, где должны лежать некоторые основания новой науки; вместе с тем о.ни достаточно. Выясняли некоторые из ее основных понятий и доказы­вали, что социолог должен Выть не только историком, экономи­стом и статистиком, но также биологом и психологом. Таким образом, на эволюционной почве и благодаря трудам эволюци­онных мыслителей создавалась современная социология. Она является истолкованием человеческого общества посредством естественной причинности. Она отказывается считать человече­ство стоящим вне космического процесса и имеющим для себя свой особый закон. Социология является попыткой объяснить возникновение, рост, строение и деятельность общества действием физических, жизненных и психических причин, действующих совместно в процессе эволюции.

Едва ли нужно напоминать, что наиболее важная попытка в этом отношении была сделана Спенсером в его «Синтетической философии». В этом великом произведении принципы социологии выведены из принципов психологии и биологии. Социальное развитие рассматривается как надорганическая эволюция. Оно состоит... из процесса, в котором все органические и психические явления человеческой жизни соединены в самых широких формах запутанной, но правильной сложности. Понятие общества как организма у Спенсера более определенно, чем у Конта. По мнению Спенсера, общество есть организм не только в виде" простой фантастической аналогии, как в «Левиафане» Гоббса, но и в действительности, не только нравственно, но также и физиоло­гически, потому что в строении общества наблюдается разделение труда, переходящее от отдельных личностей на группы и организа­ции этих личностей. В нем имеется: питающая система состоящая из промышленных групп: распределительная система, состоящая из торговых операций; регулирующая система, состоящая из политической   и   религиозной   деятельности.   Спенсер прилагает немало стараний, чтобы показать, что этический прогресс и счастье человеческого рода зависят от этой функциональной организации общества, но он не развивает настолько полно, насколько мы могли бы желать, мысль Платона, который находил в социальном разделении труда основание и истинный тип этической жизни и таким образом прокладывал дорогу для понятия общества как средства усовершенствования человеческой личности.

Если Спенсер не совсем удовлетворителен в этом отношении, то он оставляет желать очень немногого относительно той полной определенности, с какой он объединяет социальную организацию с всемирным физическим процессом. Большинство писателей, произносивших свои приговоры социологическим доктринам Спенсера, не обратили внимания на те принципы, из которых были выведены его заключения. Они искали его социологическую систему в тех его книгах, которые носят социологические заглавия, тогда как в действительности основные теоремы его социологической мысли рассыпаны по всей второй половине его сочинения, озаглавленного «First Principles», и требуют некоторо­го труда от читателя, который захотел бы собрать их вместе. Эти теоремы, взятые вместе, служат истолкованием социальных изменений посредством тех законов постоянства силы, направле­ния и ритма движения, интеграции материи и дифференциации формы, которые все вместе составляют хорошо знакомую спенсеровскую формулу всемирной эволюции. Общество, подобно материальному миру и живому организму, также подвержено интеграции и дифференциации. Оно переходит от однородности и неопределенности неорганизованного состояния к разнородности и определенности состояния организованного. Конечной причиной всех этих изменений является всемирное равновесие энергии. Конт употреблял термин «социальная статика» в чисто риторическом значении, как название для социального порядка, а термин «социальная динамика» — как название прогресса. Спенсер, оставаясь на более научной почве, придерживается более точных физических понятий. Социальная статика, по его мнению, есть исследование социальных сил в равновесии. Совершенное равно­весие никогда не было достигнуто в действительности вследствие изменений, являющихся следствием равновесия энергии между обществом и его средой. В действительности, однако, статические и кинетические стремления уравновешиваются сами по себе, и результатом этого в обществе, как и в Солнечной системе или в живом теле, является неустойчивое равновесие.

Все это, очевидно, есть лишь физическое объяснение социаль­ных форм и метаморфоз, и спенсеровская социология в целом — все равно, сформулированная ли самим Спенсером или другими писателями под влиянием его мысли,— является до известной степени физической философией общества, несмотря на широкое пользование биологическими и психологическими данными.

Тем не менее такое физическое истолкование не составляет еще всей эволюционной социологии. Действительно, социология не только настаивает на признании единства, лежащего в основании всех различных видов общества, изучаемых специальными социальными науками, но она утверждает также, что одна основная логика должна лежать в основании  объективных, физических, и субъективных, или волевых, объяснений социаль­ных явлений. Оба этих объяснения в течение ряда столетий боролись друг с другом в области экономической и политической философии. Начиная с «Политики» Аристотеля Боден, Монтескье и физиократы развили объективное истолкование расы, почвы, климата, наследственности и исторических условий. Гроций, Гоббс, Локк, Юм, Бентам, Беркли, Кант и Гегель выработали субъективное истолкование человеческой природы, полезности, этических императивов и идеалов. Но оба этих истолкования никогда еще не сталкивались вполне лицом к лицу. Пределы мысли никогда не были нарушены ни попытками исследовать единство самого общества, ни какой-либо действительно научной попыткой достичь единства истолкования. Борк в своих политических сочинениях более всего приблизился в  действительности, хотя и бессознательно, к. этому единству. Только в систематической социологии найдем мы определенное признание как социальной воли,_ так и физической эволюции вместе с сознательным стремлением к их объединению на почве научного примирения.

Подобно тому как объективное истолкование, крайне несовер­шенное в философии Конта, быстро развилось у последующих мыслителей, точно так же развилось и субъективное истолкование, хотя, к несчастью, не в такой степени. Конт полагал, что научно образованные государственные мужи могли бы реорганизовать общество и руководить его прогрессом. В философии Спенсера мысль эта стала отчасти отрицательной. Государственный деятель не может улучшить общество своим искусством, но он может его бесконечно ухудшить. В сочинениях Лестера Уорда3 мысль эта снова становится вполне положительной. Общество может обратить естественный процесс эволюции в процесс искус­ственный. Оно может произвольно изменить свою судьбу. Оно может сделаться теологически прогрессивным. В выдающихся трудах Лилиенфельда4, д-ра А. Шеффле5 и профессора Гильома де Грифа6, которые держатся натуралистического образа мысли, но в своих сочинениях представили кропотливое исследование требований социализма, мы находим полное признание социаль­ной воли. Наконец, в критическом труде Альфреда Фулье7 мы находим подробное обозрение исторических отношений идеализма и  натурализма  в области социальной философии  и блестящую попытку доказать тождество физических и волевых явлений, которые Фулье рассматривает как фазы в процессе эволюции «идей сил». 8

3              Dynamic Sociology; Psychic Factors of Civilization.

4              Qedanken iiber eine Sozialwissenschaft der Zukunft.

5              Ban und Leben des sozialen Korpers.

6              Introduction a la sociologie.

7  La science sociale contemporaine.

8 La Psychologie des idees forces; L'Evolutionnisme des idees forces.

 

Более внимательное исследование этих обширных трудов показывает нам, однако, что их объяснение общества посредством волевого процесса не разработано с той научной точностью, которая характеризует их объяснение посредством физического закона. Действительно, в том методе, которого придерживаются некоторые из наиболее выдающихся истолкователей социологии, кроется важное заблуждение, навлекшее незаслуженное нарека­ние на их науку. Объективное объяснение обыкновенно системати­чески устранялось, после того как оно сводилось к своему простейшему выражению в формуле физической эволюции, но субъективное объяснение не проводилось подобным же образом по всему ряду социальных явлений. Гораздо менее сводилось оно к значению единственного мотива или принципа, характеризующе­го сознательную личность как социальное существо и определяю­щего все его социальные отношения, поскольку они вытекают из его воли. Вместо того чтобы попытаться найти такой принцип, вывести из него все его следствия и сгруппировать вокруг него мотивы или обстоятельства, которые должны бы быть приняты во внимание, делалась утомительная попытка перечислить все мотивы, воздействующие на человека в его разнообразных отношениях и в удовлетворении всех его потребностей, как будто все мотивы имеют значение для социологии. В результате получилось не то разумное знание, какое составляет науки.

Метод этот замечателен в двух отношениях. Он оказывается обратным тому методу, который обыкновенно очень успешно применялся при физическом истолковании общества. Он является обратным и тому методу, который с успехом применялся для субъективного истолкования в политике и особенно в экономике. Политическая экономия создает свое учение о поведении не путем открытия, но путем абстракции. Принимая форму чистой теории полезности, экономическая наука в недавнее время получила замечательное развитие. Чисто абстрактный анализ, начатый Курно, Джевонсом и профессором Леоном Уольрасом (Walras) и продолженный австрийскими и американскими экономистами, показал, что явления экономического мотива и выбора, а следова­тельно, и экономического действия и отношения, обусловленные выбором, могут быть сформулированы не только научно в каче­ственном смысле, но даже математически. Если социология хочет достичь научной точности, она должна следовать этому примеру, доказывающему пригодность связного метода.

Надо признать, однако, что наиболее важные сочинения в социологии вполне открыты научной критике, которую выдвига­ют против нее те, кто не верит в возможность общей науки об обществе. Социология, если судить по таким сочинениям, выступила с тем, чтобы объяснить общество как целое, а сама не сумела достичь единства метода. Она внушила то впечатление, что социальная наука есть наука общая, но не связная, что она может описать общество в его целом только путем перечисления его частей и что она должна неизбежно потерпеть неудачу при объяснении лежащего в его основании единства.

Можно было бы предполагать, что социология, приняв во внимание эти критические замечания, передаст все субъективные объяснения другим наукам, а сама ограничится выработкой объективного объяснения. Но это значило бы вполне отказаться от всякой претензии свести к единству социальные явления. Волевой процесс, безусловно, существен. Если единства нет здесь, то его нет нигде в обществе; видимое единство есть лишь обстоятельство физического основания. Очевидно, что истинная социология должна соединить в себе как субъективное, так и объективное объяснения. Она должна свести каждое из этих объяснений к его простейшей форме и последовательно проследить основные принципы каждого из них через все социальные отношения. Кроме того, она должна объединить их не просто искусственным путем, но логическим путем, в качестве дополнительных доктрин, и показать, каким образом они обусловливают друг друга на каждом шагу.

То обстоятельство, что лучшим социологам не удалось еще выполнить эту трудную задачу, не может привести к обвинению самой социологии. Социология может быть оставлена как ненастоящая наука только в том случае, если критика сумела бы доказать, что она может быть построена согласно строго научным требованиям или что она не обнаруживает никакого стремления развиваться по строго научному плану. Но для людей с научным мышлением доказательство от невозможного — само невозможно и должно быть отброшено без всякого сомнения. Что же касается действительного стремления социологии найти единство субъ­ективного объяснения, то массу примеров этого можно найти в сочинениях ее молодых ученых. Везде они пытаются определить ту особенность, которая делает данное явление явлением социаль­ным и которая обособляет его от явлений любого другого рода. Когда этот вопрос будет решен, социологический постулат будет найден, так как установление отличительного признака всегда является и открытием процесса. Если мы найдем общий отличительный признак социальных явлений и основной процесс, мы найдем также и принцип истолкования.

В значительной степени благодаря экономической мысли установилось общее мнение, будто взаимопомощь и разделение труда являются отличительными признаками общества. В дей­ствительности, однако, взаимопомощь и разделение труда наблю­даются и среди клеток и органов живого организма так же, как и среди членов общества, тогда как социальные сношения часто не носят никакого следа кооперации. Пока ошибочное мнение, будто социальные различия могли быть открыты в органических или экономических фактах, не потеряло своего значения среди ученых, до тех пор не могло быть действительного прогресса. Мнение это потеряло всю свою силу благодаря попыткам некоторых дарови­тых ученых коснуться поглубже этой проблемы. Профессор Людвиг Гумплович9 сделал попытку доказать, что истинные элементарные социальные явления суть конфликты, смешения и ассимиляции разнородных этнических групп. Новиков10, продол­жая обобщение еще дальше, утверждает, что социальная эволюция есть, в сущности, прогрессивное видоизменение конфлик­та союзом, вследствие чего сам конфликт преобразовывается из борьбы физической в борьбу интеллектуальную. Профессор де Гри11, глядя на вопрос совсем иначе, находит отличительный признак социального явления в договоре и измеряет социальный прогресс сообразно замещению принудительной власти сознатель­ным соглашением. Габриэль Тард12 в своих оригинальных и интересных исследованиях, оставивших заметный след в области психологических и социологических идей, доказывает, что первич­ный социальный факт состоит в подражании — явлении, предше­ствующем всякой взаимопомощи, разделению труда и договору. Профессор Эмиль Дюркгейм13, не соглашаясь с заключениями Тарда, пытается доказать, что существенный социальный про­гресс, а потому и первоначальное социальное явление состоят в подчинении каждого индивидуального ума внешним по отноше­нию к нему видам действия, мысли и чувства.

Из всех этих ученых Тард и Дюркгейм, несомненно, ближе всех подошли к решению вопроса о сущностной природе социальных явлений и к установлению первого принципа социологии. Они разошлись в понимании друг друга, но для беспристрастного читателя этих авторов вполне ясно, что они оба смотрят с различ­ных точек зрения на явления, тесно между собой связанные; профессор Дюркгейм рассматривает впечатление, .оказываемое многими умами на ум единичный, Тард — подражательный ответ многих на заразительную изобретательность одного. Если в соци­альных отношениях явления эти не безусловно первичные или основные, то все же они близки к этому. Быть может, однако, что по отношению к подражанию утверждение это является более верным. Явления всякого рода, как на это указывает Тард14, могут быть познаваемы только потому, что они повторяются. В физике мы изучаем повторения в формах разнообразного движения или вибрации, в биологии — в форме наследственности или передачи жизни и отличительных свойств от клетки к клетке; в социологии — в форме подражания или передачи побуждения, чувства и идеи от индивида к индивиду, от группы к группе, от поколения к поколению.

9 Der Rassenkampf; Grundriss der Soziologie.

 

10 Les luttes entre societes humaines.

 

11 Op. cit.

12            Les lois de 1'imitation; La logique sociale.

13 De la division du travail social; Les regies de la methode sociologique.

14            Op. cit.

 

Тем не менее есть основательная причина, почему конечные обобщения как Тарда, так и Дюркгейма, быть приняты. Ни тот ни другой не уяснили себе вполне сущность социального факта, хотя и подошли весьма близко к этой задаче. Их формулы слишком всеобъемлющи. Ведь может существовать также и такое впечатление, оказываемое на одно сознание другим сознанием или многими другими, которое никогда не развивалось и не может развиться в ассоциацию. Также может существовать и подража­ние, которое не заключает в себе никакого зародыша общества. Змея производит впечатление на испуганную птицу, остающуюся от страха без движения, а затем быстро убивает ее. Дрозд часто подражает пению других птиц, но без всякого социального намерения или следствия. Поэтому элементарный социальный факт, хотя и находится, несомненно, в тесной связи как с впе­чатлением, так и с подражанием, но, однако, сам по себе не есть ни подражание, ни впечатление. Мы должны искать его в таком явлении, которое было бы свойственно только действительному обществу и ничему другому.

Теперь мы достаточно выяснили цель и научный характер социологии как при ее начале, так и в настоящее время. Социология есть наука, которая стремится понять общество в его целом и пытается объяснить его посредством космических законов и причин. Чтобы достичь такого объяснения, надо выработать субъективное толкование общества посредством некоторого факта сознания или мотива и его объективное истолкование посредством некоторого физического процесса. Эти оба истолкования должны быть совместимы друг с другом  и находиться в тесном соотноше­нии. Субъективный и объективный процессы должны быть нераздельными, будучи всегда зависимы один от другого.

Каков бы ни был будущий прогресс физических наук, так удивительно быстро происходивший в течение оканчивающегося столетия, очевидно, что в социальных науках то, что достигнуто, является лишь залогом будущих достижений. Социология (надо сознаться) скорее стремилась быть, чем была, содержанием научных фактов, но осуществление ее логической возможности по крайней мере несколько ближе теперь, чем оно было в то время, когда Спенсер впервые писал о необходимости социологии15.

15  The Study of Sociology, Chapt. I. 302

 

Никакого нового принципа объективного истолкования отыски­вать нет необходимости. Физический процесс в обществе, так же как и в мире звезд, является процессом эволюции формы через равновесие энергии. Однако придется еще много поработать, прежде чем будут вполне понятны разветвления этого процесса среди всех человеческих отношений. Что капается субъективного истолкования, то оно нуждается в новой исходной, точке, которая до сих пор безуспешно отыскивалась, но теперь не может долее оставаться незамеченной при внимательном исследовании. Социология отныне должна пойти по верному пути по той же причине, которая, по мнению Спенсера, удерживает и человечество на его надлежащем пути, а именно потому, что она испробовала все иные ошибочные пути. Так как договор и союз суть явления, очевидно, более специаль­ные, чем ассоциация или общество, а подражание и впечатле­ние— явления более общие, то мы _должны искать_ психическое основание, мотив или принцип общества "в таком явлении, которое занимало бы между ними среднее место. Следовательно, социоло­гический постулат может быть только таким: первичный и эле­ментарный субъективный факт в обществе есть сознание рода (the consciousness oi Kind) Под этим подразумеваю такое состояние сознания, в котором всякое существо, какое бы место оно ни занимало в природе, признает другое сознательное существо принадлежащим к одному роду с собой. Такое сознание может быть следствием впечатления и подражания, но оно не есть единственное следствие, какое они производят. Оно может произвести договор и союз, но оно может произвести и многое другое. Поэтому оно менее общо, чем впечатление и подражание, которые более общи, чем ассоциация. Оно более общо, чем договор и союз, которые менее общи, чем ассоциация. Оно влияет на поведение многими путями, и всякое поведение, которое мы можем действительно назвать социальным, определяется им. Ко­ротко говоря, оно удовлетворяет социологическому требованию; оно свойственно действительному обществу  и ничему другому.

В самом широком своем применении сознание рода обнаружи­вается в различении одушевленного от неодушевленного. Внутри обширного класса одушевленных существ оно устанавливает виды и расы. В пределах расы сознание рода приводит к более определенной этнической и политической группировке, являясь основанием классовых различий, бесчисленных форм союза, правил общения и особенностей политики. Наше поведение по отношению к тем, кого мы чувствуем более на нас похожими, инстинктивно и основательно отличается от нашего поведения по отношению к тем, кого мы считаем менее подобными себе.

Кроме того, только лишь сознание рода и ничто другое отличает социальное поведение как таковое от чисто экономиче­ского, чисто политического или чисто религиозного поведения; это же сознание рода в действительной жизни постоянно вмешивается в действия — в теории вполне совершенные — экономических, политических или религиозных мотивов. Рабочий, который, преследуя свой экономический интерес, хочет получить самую высокую плату, какую только можно, присоединится скорее к стачке, которую он не понимает или не одобряет, чем отстанет от своих товарищей. По такой же причине и фабрикант, сомневаю­щийся в полезности покровительственной системы для своей собственной отрасли промышленности, вносит, однако, свою долю в фонд ведения кампании в пользу протекционизма. Точно так же богатый собственник Юга, убежденный в победе Севера, тем не менее жертвовал своим достоянием в пользу конфедерации, если только он чувствовал себя гражданином Юга и чужим населению Севера. Свобода верования достигнута благодаря усилиям людей, которые не могли более принимать традиционные истолкования, но которые сильно хотели сохранения ассоциаций, распад которых повел бы к тяжелым последствиям.

Одним словом, в эволюции социального выбора, социальной воли или социальной политики все мотивы группируются вокруг сознания рода как определяющего принципа. Поэтому проследить появление сознания рода во всех социальных явлениях — значит выработать полное субъективное истолкование общества.

Таковы объективный и субъективный постулаты социологии. Они соответствуют конечным видам внешней силы и внутреннего мотива, которые бесконечно воздействуют друг на друга в соци­альной эволюции. Теория их противодействий, в формулировании и доказательстве которой и состоит предмет социологии, должна по необходимости оставаться несовершенной во многих подробно­стях еще долгое время. Однако в общих чертах, я смею думать, она должна принять, вероятно, следующий вид.

Социальные агрегаты образовались сначала под влиянием внешних условий: запасов пищи, температуры, соприкосновения или столкновения с индивидами или племенами, а благодаря устранению всех случайных сил агрегаты вообще составились главным образом из сложных единиц. До сих пор это чисто физический процесс.

Но вскоре внутри агрегации у подобных друг другу индивидов появляется сознание рода, и агрегация развивается в ассоциацию. Ассоциация в свою очередь начинает положительно реагировать на удовольствия и жизненные условия индивидов. Индивиды узнают этот факт, и начинается волевой процесс. С этого времени объединенные в ассоциацию индивиды стараются расширить и улучшить свои социальные отношения. Соответственно этому индивидуальные и социальные выборы становятся важными факторами в ряду социальных причин. Среди множества социаль­ных отношений и действий, случайно установленных, испытанных или придуманных, некоторые доходили до сознания как приятные или желательные, тогда как другие вызывали антагонизм. Соединившиеся в ассоциацию индивиды делали выбор между этими отношениями, стараясь усилить и сохранить одни и устра­нить другие. Во всем этом процессе ассоциация, социальный выбор и социальная воля определяются сознанием рода.

С этого момента вновь появляется физический процесс. По отношению к силе, развитию и благополучию общества выборы могут быть невежественные, неразумные и вредные или просве­щенные, разумные и благодетельные. Естественный отбор находит здесь новое и почти безграничное поле действия. В борьбе за существование выборы, как и индивиды, могут выжить или нет.

Выборы, а также вытекающие из них действия и отношения, которые в целом оказываются вредными, исчезают отчасти вследствие разрушения целых обществ.

Таким образом, цикл социальных причин начинается и закан­чивается физическим процессом. Между началом и окончанием помещается волевой процесс искусственного отбора или созна­тельного выбора, определяемого сознанием рода. Но это никоим образом не есть замена естественного процесса искусственным, как это утверждает Уорд. Это просто огромное усложнение изменений, на которые в конце концов действует тот же естественный отбор.

Сообразно   всему   этому   перед   социологом   возникают   три_ главные   задачи.   Во-первых,   он   должен   попытаться   открыть условия,  определяющие  простую  агрегацию  и  соединение.  Во-вторых,   он   должен   попытаться   открыть   закон,   управляющий; социальным выбором, т.е. закон субъективного процесса. В-третьих, он также должен попытаться открыть закон, управляющий естественным   отбором   и   осуществлением   выборов,   т.е.   закон объективного процесса.

Социальные законы и причины

Какими законами управляется социальный процесс и какова конечная природа социальной причинности?

Так как общество суть, в сущности, явление психическое, обусловленное физическим процессом, то строго социологические законы суть, во-первых, законы психического процесса и, во-вторых, законы ограничения психического закона физическим. Воля воздействует на социальный процесс посредством внушения и подражания и сознательно посредством свободного выбора. Поэтому законы волевого процесса суть законы подражания и социального выбора. Законы ограничения, вносимые физиче­ским процессом, суть законы отбора и переживания.

Тард сформулировал два главных закона подражания. При отсутствии интерференции подражание распространяется в геометрической прогрессии. Если новый пример скопирован одним-единственным индивидом, то получается непосредственно 2 центра подражания. Если каждый из них будет в свою очередь скопирован одним индивидом, то будет 4 центра подражания, а если каждый из этих последних также найдет себе по одному подражателю, тогда этих центров станет 8. Это и есть геометриче­ская прогрессия, объясняющая чрезвычайную быстроту, с которой распространяются иногда новые слова, моды, привычки и мнения. Второй закон подражания был уже нами рассмотрен при объяснении форм ассоциации. Подражания преломляются средой. Слова, законы, обычаи, верования и учреждения изменяются, переходя от расы к расе, из века в век.

Законы разумного социального выбора суть неизменно отно­шения между распределением социальных ценностей и формами социального поведения. Распределение социальных ценностей является предшествующим условием, а форма социального поведения условием последующим. При данной определенной комбинации социальных ценностей должен иметь место особый род социального поведения, если только оно обусловлено разумным выбором.

Чтобы понять группировку социальных ценностей, необходимо обратиться к процессу, посредством которого субъективные ценности всякого рода возникают в индивидуальном сознании, а особенно обратить внимание на некоторые обстоятельства, малоисследованные при изучении экономических ценностей, но имеющие большое значение для теории этических и социальных ценностей.

Во всяком выборе разум созерцает 2 или более из своих собственных состояний или 2 или более метода, опыта, плана, условия или предмета и находит, что он смотрит на них с неравной степенью желания или одобрения. Желание есть чувство; одобрение есть суждение, оно есть признание, что рассматривае­мый опыт, предмет или действие обладают некоторым элементом или качеством, которое считается важным или же соответствует требованию или вкусу. Выбор оканчивается, когда один из многих сталкивающихся предметов или порядков принимается или допускается, причем все прочие исключаются.

Сравнивая наши выборы, мы находим, что мы не всегда одобряем то, чего желаем, и не всегда допускаем или принимаем то, что одобряем. Истинный выбор определяется одобрением, или по крайней мере он происходит после того, как одобрение было рассмотрено, хотя бы суждение в конце концов и было побеждено противоположным желанием. Законы разумного социального выбора имеют отношение только к тем явлениям, в которых одобрение является фактором. Воля, в которой желание является единственным мотивом, импульсивна и подражательна.

Обобщая наши опыты выбора, мы называем хорошими те состояния, опыты, вещи и поступки, которые мы одобряем, а те состояния, опыты, вещи и поступки, которые мы не одобряем, мы называем дурными. Выражаясь иначе, мы можем сказать, что добро есть абстракция для различных состояний духа и качеств поступков и вещей, которые мы одобряем, когда судим о них.

Так как многие состояния духа, многие предметы и поступки оказываются лишенными некоторого важного элемента или качества, или же оказываются ниже наших требований, так как часто сами требования повышаются вследствие открытия того, что мы можем достичь еще более высоких степеней превосходства, чем известные нам доселе, то наше понятие блага превращается в идеал, который мы пытаемся осуществить. Идеал этот изменяется, и различные одобряемые состояния почитаются более или менее, смотря по развитию характера и образования. Осуществление идеального блага подразумевает приспособление средства к цели. Сообразно своему развитию люди правильно или неправильно оценивают действительность средств, а сообразно своим убеждениям о важности или действительности какого-либо средства они дают ему более или менее высокую оценку.

В анализе экономической ценности я показал, что субъ­ективная ценность в экономическом смысле есть степень оценки. Подобное же рассуждение должно подтвердить также то утверждение, что субъективная ценность как в этическом, так и социологическом смысле, также является степенью оценки. Так как все субъективные ценности заключаются в этих трех категориях, то мы можем вывести из наших определений следующее обобщение: степень оценки какого-либо состояния души или какого-либо качества, заслуживающего одобрения и считающегося хорошим, или какого-либо качества, рассматри­ваемого в виде необходимого элемента или идеального блага, или какой-либо вещи, поступка или отношения, являющихся средством достижения идеального блага, и является субъ­ективною ценностью. Это экономическая ценность, если одобряе­мое состояние души есть состояние удовлетворенности, достигну­тое через удовлетворение потребности посредством материальных предметов или физической деятельности, или если оцениваемый предмет есть физическое средство удовлетворения потребностей. Это этическая ценность, если одобряемое состояние духа есть состояние внутренней гармонии или если средство является делом поведения. Это социальная ценность, если оцениваемая вещь есть социальный род, тип, свойство или условие или если средством, ведущим к социальному благу, являются социальный элемент, отношение или деятельность.

Этика исследует критические элементы, входящие в понятие блага, и те критерии, посредством которых можно достичь истинного познания идеального блага. Социология же должна исследовать их исторически и индуктивно — сообразно ходу их эволюции — в качестве составной части своего изучения процесса социального выбора.

Элементы и критерии социального _блага бывают двух различных родов. Одни из них субъективны; они суть состояния духа или же качества поведения или характера, считаемые достойными сами по себе. Другие из них объективны; они суть отношения, приспособления к внешнему миру. Удовольствие, например, есть субъективный элемент идеального блага, пережи­вание же есть объективный критерий. Системы этики потерпели неудачу вследствие недостаточного разделения субъективной и объективной сторон. Социология не должна повторять этой ошибки.

Первоначальным элементом какой-либо субъективной ценности является или некоторое состояние духа, считаемое хорошим, или некоторый субъективный критерий блага. Если, например, удовольствие считается благом, то первоначальным состоянием этой оценки являются или приятность душевного состояния, или способность данной вещи доставлять удовольствие. Впоследствии может быть приложен также и объективный критерий, и суждение ценности может быть изменено, как это и бывает, когда некоторый род приятного поведения оказывается неблагоприятным для переживания. Приложение объективного критерия зависит, одна­ко, от более высокого развития сознания, чем приложение субъективного критерия. Следовательно, в развитии социальных ценностей и в определении социального выбора субъективные основания более действительны, чем объективные критерии. Таким образом, для того чтобы открыть законы социального выбора, необходимо прежде всего исследовать, какие субъективные элементы входят в социальные ценности.

Когда люди начинают видеть различие между своими суждениями и своими желаниями, субъективным элементом и критерием блага, первый, заслуживающий одобрения, стано­вится силой. Это происходит от того, что сама жизнь есть деятельность и вид конфликта.

Чтобы иметь успех в борьбе за существование, индивид, как и общество, должен быть силен и энергичен. Эти условия действуют на все душевные процессы. Умственная и нравственная сила, равно как и физическая, вызывали удивление; смелость и самообладание заслуживали одобрения как мужество. Из этих качеств развилось понятие добродетели. Добродетель в первона­чальном смысле этого слова является первым субъективным элементом блага и первым субъективным критерием поведения и характера. В развитии этической философии эта фаза мысли находит свое выражение в стоицизме.

Далее, однако, обнаруживается, что добродетель не всегда сопровождается приятной реакцией. Полное силы действие может быть приятно некоторое время, но оно может истощить. Мужество может быть опрометчиво, самообладание может быть чрезмерно и нелепо. Эти размышления не могут иметь никакого практическо­го последствия, пока жизненная борьба тяжела и гибельна. Постепенно, однако, жизненные условия улучшаются. Образова­ние племен и государств сопровождается долгими периодами мира и безопасности. Тогда люди начинают себя спрашивать: есть ли добродетель единственное благо, единственный критерий? Не надо ли принять во внимание последствия повеления? Разумно ли предполагать, что страдания есть нормальный результат усилий? Не вернее ли допустить, что нормальный результат есть удовольствие? Не становясь менее добродетельным, не должен ли добродетельный человек стараться по возможности вести себя так, чтобы обеспечить себе счастье, а не нужду? Ответ был утверди­тельным. Счастье является вторым субъективным элементом блага, и полезность становится, как и добродетель, критерием поведения. В развитии этической философии эта фаза мысли нашла свое выражение в эпикурействе.

Вскоре оказалось, что в своей попытке сделать счастье элементом идеального блага, а полезность — критерием поведения люди стали  преувеличивать удовольствие данной  минуты. Они жертвуют будущим удовольствием ради сиюминутного удоволь­ствия, они допускают излишества. Вследствие таких практических ошибок они разрушают добродетель и портят характер. Доброде­тель, как и удовольствие, должна также приниматься во внимание. Характер также должен нравиться. А так как человек — существо социальное и зависит от своих товарищей в большей части своих удовольствий, то удовольствие каждого индивида должно быть сообразно с удовольствием большинства, идеально — с удовлетворением всех. Поэтому чистота является третьим субъективным элементом идеального блага и третьим критерием характера. В развитии этической философии эта фаза мысли нашла свое выражение в пуританизме. Но даже чистота поведения может оказаться слишком жестким условием. Органи­зация полезности и добродетели в поведении и характере может быть сочтена окончательной. Против такой окончательности возмущаются чувство и разум. Они ищут расширения жизни. Разум не может быть удовлетворен в своих поисках истины, прежде чем не поймет весь мир. Чувство не может перестать расширять свои симпатии, пока симпатия не объединит всех людей в добровольное товарищество. Самоосуществление поэтому является четвертым и последним субъективным элементом идеаль­ного блага и последним критерием жизненного поведения. В развитии этической философии эта фаза мысли находит свое выражение в гуманистическом идеализме.

Таким образом, идеальное благо является сложным феноме­ном. Оно не есть одна добродетель, или одно удовольствие, или одна чистота, или одно самоосуществление. Оно есть синтез всех этих явлений. Идеальное благо есть разумное счастье, состоящее из "добродетели и удовольствия, из чистоты и продолжающегося расширения жизни.

Из этих принципов выводится первый закон социального выбора.

Общество постоянно стремится усовершенствовать свой тип сообразно преобладающему понятию идеального блага. Это понятие изменяется время от времени в соответствии с эволюцией или дезинтеграцией общества и с изменениями в составе населения. Во всех обществах, существовавших до сих пор на этом свете, большинство состоит из недостаточно умственно развитых людей; люди с высокоразвитым умом составляют незначительное меньшинство. Поэтому большинство людей имеют еще очень низкие идеалы. Тем не менее чем дальше идет социальная эволюция, тем больше становится развитых людей, имеющих более высокие идеалы. Следовательно, первый закон социального выбора можно определить следующим образом.

Во    всех    социальных    выборах    самым    главным    идеалом является идеал личной силы, или добродетели, в первоначальном смысле;   вторым   является   гедонистический,   или   утилитарный, , идеал; третьим — чистота и последним — идеал самоосуществления; но если умственная и нравственная эволюция продолжается, то    более    высокие    идеалы    могут    приобретать   все    большее  и большее влияние.

Этот первый закон социального выбора является  законом предпочтения какой-либо одной из достижимых целей. Остающие­ся законы суть законы комбинации и выбора средств. Этот закон социального выбора комбинаций и средств может быть сформули­рован так: населеннее немногочисленными, но, однако, находящи­мися в гармоничном сочетании интересами будет консервативно в своих выборах. Население с разнообразными, но не находящи­мися в гармоничном сочетании интересами будет радикально в своих выборах. Только население, имеющее многочисленные, разнообразные и гармонично переплетающиеся интересы, будет постоянно прогрессивным в своих выборах.

Многочисленные подтверждения этого закона встречаются в политике, законодательстве, религии и обычаях, но самым лучшим из всех примеров этого закона может служить распреде­ление политического большинства во Франции. Твердынями консерватизма являются Бретань и южные департаменты. Центры радикализма находятся в середине, где горное дело и фабричная промышленность оказались в резком контрасте с прежними земледельческими занятиями и привнесли в население новые элементы и конфликты. Умеренное республиканство находится главным образом в прирейнских и юго-восточных департаментах, где в течение многих столетий социальная и интеллектуальная жизнь была очень разнообразна вследствие скрещивания нацио­нальностей и обмена идеями между ними.

Если законы социального выбора таковы, то что же обусловли­вает постоянство выбора? Настоящие социальные порядки являются пережитками. Тысячи различных порядков исчезли, потому что их полезность для человека была временной и незначительной. Они не были достаточно полезны для практиковавших их племен и народов, чтобы предохранить народы или учреждения от вымирания. Социальные порядки, являющиеся как бы частью жизни сильных обществ, суть именно те порядки, которые дают силу этим обществам. Прямо или косвенно они способствуют улучшению социального человека, изощряя его разум и делая его более искусным в кооперации. Но какие именно выборы приводят к этим результатам из возможных социальных выборов в создании законов и учреждений? Ответ, даваемый социологией, очень точен. Закон этот не подлежит сомнению: выживут те субъективные ценности, которые являются составными частями всей совокупности субъективных ценностей, все более и более усложняющейся вследствие включения новых интересов и в то же время делающейся все более и более согласованной и связной.

Этот закон не выражает физического процесса, подобно закону социальных выборов. Он формулирует объективные физические условия, с которыми должен сообразовываться выбор. Как только эти условия ясно подмечены, закон становится всецело понятным. Общество, как и индивид, должно приспосабливаться к физи­ческой и органической среде. Его удовольствия, законы и учреж­дения должны составлять часть этого приспособления и сообразо­вываться с ним как с целым. Среда, однако, не есть постоянная или неизменная группа отношений. Она претерпевает постоянную эволюцию, хотя изменения часто слишком медленны, чтобы их можно было заметить в данный момент. Она становится все более и более разнообразной благодаря дифференциации. Общество может увеличивать это разнообразие, но не может воспрепятство­вать ему. Оно не может упростить те явления, к которым жизнь должна приспособиться. Напротив, сама жизнь должна стано­виться все более сложной вследствие приспособления к более сложным условиям, или она должна прекратиться. Вот почему вкусы должны становиться все более разнообразными. Вот почему удовольствия должны увеличиваться и способствовать друг другу, повышая, смягчая и развивая друг друга, пока не сольются в гармонии. Вот почему, наконец, наши главные и наиболее частые наслаждения не должны быть настолько сильны индивиду­ально, чтобы могли исключить те более слабые, более редкие и утонченные удовольствия, которые необходимо входят в полноту максимального удовлетворения. Общество, обладающее разно­образными вкусами, получит больше пищи и более высокого качества и будет иметь более опытности, чем общество с немного­численными вкусами. Общество или класс, наслаждающиеся многими согласованными удовольствиями, в общем более жизне­способны, чем общество, удовлетворяющееся только немногими сильными удовольствиями. И наконец, сохраняются только те привычки, обычаи и учреждения, которые вообще приноравлива­ются к разнообразию природы. Поэтому в самой физической природе вещей скрывается то обстоятельство, что ультраконсерва­тивные или ультрарадикальные социальные выборы должны с течением времени исчезнуть, и только умеренные, но постоянно прогрессивные выборы должны сохраниться.

Одним словом, тогда как искусственный отбор или социальный выбор управляется субъективной ценностью, переживание управ­ляется органической и субъективной полезностью. Эта очень важная истина является основанием для установления различия между субъективной полезностью и субъективной ценностью.

В качестве примера и подтверждения этого закона пережива­ния я укажу на новейшие ступени в эволюции семьи. Они показывают, насколько неумолимо зависит форма семьи от необходимости приспосабливаться к усложняющимся условиям, а также показывает, почему должна сохраниться этическая семья.

Религиозная семья была, между прочим, социальным органом культа и собственности. Новые формы религии, новые формы накопления капитала и страсть к личной свободе сделали необходимым изменение семейной системы. Религиозная семья как таковая перестала существовать.

Две возможности могли занять освободившееся место. Одной из этих возможностей был неправильный союз полов. Если этот беспорядочный союз был бездетен, то генеалогическая линия мужчин и женщин, предпочитавших такие отношения законному браку, приходила к концу. Если же были дети, то они или совсем не получали ухода и погибали, или получали общественный уход, который был настолько недостаточен, что многие из них также погибали. Вследствие этого беспорядочный союз стремился к исчезновению и оставил продолжение расы главным образом тем, кто придерживался законного брака и передавал свою привязанность к этой форме своим детям. Так возникла романтическая семья. Хотя эта семья и основана на предпочтении и договоре, но она была относительно прочна, пока женщины находились в экономической зависимости, а развод был труден. Но с изменением промышленных условий и с усложнением социальной жизни произошло экономическое освобождение жен­щин, и развод стал легче. Романтическая семья стала непрочной.

Тогда оказались возможными 3 исхода, и все они были испробованы. Снова возникли беспорядочные союзы, но, как и прежде, неизбежно пришли к исчезновению. Законный союз, оканчивающийся разводом, также был испытан, но и эта форма клонится к исчезновению. Третьей возможностью является прочный брак на основе привязанности и долга. Если такая семья устанавливается с целью и в ожидании передать детям и отда­ленному потомству здоровую физическую наследственность и ум­ственные и нравственные достижения цивилизации, то она должна сохраниться. Дети в семьях этого типа будут иметь качества, дающие им возможность сохранить себя в борьбе за существова­ние и продолжить унаследованные социальные формы.

Должны ли мы заключить, что в последнем анализе социаль­ная причинность является объективным или физическим процес­сом, несмотря на то важное значение, какое имеет в нем воля? Если этот вопрос сводится к метафизическому вопросу о том, не есть ли разум простое проявление материи, то социология не может дать на это определенного ответа. Социология не имеет никакого дела с этим неразрешимым вопросом. Если, напротив, речь идет о том, не обусловлен ли в обществе волевой процесс физическим или же он является независимым и непроизводным, то в этом случае социология может дать ответ.

Роль, которую играют волевые факторы в социальной эволюции, настолько значительна, что человек, коснувшийся этой проблемы только с одной стороны, легко может увидеть в этих факторах непроизводные, независимые причины, а из этого ненаучного представления вытекают многие другие ошибочные представления. Социология имеет дело с явлениями воли на каждом шагу. Действительно, как мы видели, они являются •центральными пунктами, около которых группируются все другие виды социальных перемен. Мало того: социологу приходится иметь дело не только с причинами, которые оказываются не просто физическими, но также и с такими причинами, которые оказываются не просто психическими. Они настолько же сложнее просто психических, насколько психические сложнее просто физических. Это причины социологические — продукты самой социальной эволюции, и настоящий социолог не будет тратить понапрасну время, пытаясь объяснить все человеческое посредством среды и помимо истории.

Поэтому суть вопроса не касается существования или важного значения волевых и чисто социологических причин. Речь идет о том, чтобы узнать, не происходят ли они от более простых явлений, чем сами, и не обусловливаются ли процессами физического и органического мира. На этот вопрос социология и дает свой ответ. Социология есть продукт тех новых понятий природы — естественной причинности и естественного закона,— которые сформировались в сознании ученых в связи с доктринами эволюции и сохранения энергии. Эти понятия как разработанные гипотезы физической и органической науки совсем не похожи на те старые метаэмпирические понятия, которые делали из есте­ственного закона сущность, наделяя ее всемогуществом и поме­щая ее в мире управляемых ею людей и вещей. Естественные законы суть просто неизменные отношения между силами вне зависимости от того, будут ли это силы физические, психические или социальные. Естественная причина есть просто такая причина, которая в то же время есть и следствие. Во вселенной, известной науке, нет независимых, несвязанных, беспричинных причин. Поэтому под естественной причинностью человек науки подразу­мевает процесс, в котором каждая причина является также следствием предшествующих причин, в котором каждое действие является в то же время противодействием. Природа есть лишь совокупность соотносящихся друг с другом вещей, в которой каждое изменение причиняется предшествующим изменением и само причиняет последующее изменение и в которой среди всех изменений имеются отношения сосуществования и последователь­ности, являющиеся неизменными.

В этой системе человек является изменяемым, но независимо изменяемым. Он является функцией бесчисленных изменений. В мире бесконечных изменений он воздействует на этот мир, но только потому, что он часть этого мира. Его воля есть истинная причина, но только потому, что она есть истинное следствие. Вот почему социолог, утверждая реальность социологических сил, совершенно отличных от чисто биологических и чисто физических сил, должен подчеркивать, что они различны лишь настолько, насколько продукты отличны от факторов; насколько протоплазма отлична от некоторых количеств кислорода, водорода, азота и углерода, ее составляющих; насколько организм и его комбинированные действия отличны от группы не связанных тесно клеток. Замечая, что общество есть организация, воздействующая определенным образом на своих членов, социолог смотрит глубже и находит, что всякое социальное действие является в действи­тельности реакцией и как таковое имеет определенные ограничения и условия. Он нигде не находит социальной силы, которая не была бы облечена в физическо-органический процесс или "такой силы, которая не была бы обусловлена в каждый данный момент физическими факторами.

Именно в этой истине социолог видит существенное, значение доктрины "естественных прав". Естественные права, как они некогда понимались, отошли в область отживших верований; социология начинает различать не эти естественные нормы положительного права. Законные права суть права, санкционированные законода­тельной силой; нравственные права суть правила, санкциониро­ванные сознанием общества; естественные права суть социально необходимые правовые нормы, укрепленные естественным отбором в сфере социальных отношений; и не может быть ни юридических, ни нравственных прав, которые не основывались бы на есте­ственных правах, определяемых таким образом.

Я не пытаюсь этим восстановить старую идею в новой физиологии. Я отбрасываю старую идею, а вместе с ней то употребление слова «естественный», которое отождествляло естественное исключительно с первобытным. Это употребление в настоящее время изгнано из биологии, но оно непростительно удерживается в политических науках многими экономистами и юристами, как если бы естественное значило не более как природное. На научном языке «естественное» стало приближаться к значению «нормальное». В своем безусловно научном смысле естественное есть то, что существует в силу своего участия в космической системе взаимно определяющихся деятельностей; затем в более узком смысле оно есть то, что находится в гармонии с условиями своего существования. Неестественное находится на пути к разложению и исчезновению.

Таким образом, определение социологии как объяснения социальных явлений посредством естественных причин становится несколько яснее. Следовательно, социология является истолкова­нием социальных явлений посредством психической деятельности, органического приспособления, естественного отбора и сохране­ния энергии. Как таковая она может быть менее доказуемой наукой по сравнению с науками опытными, но мы не можем допустить, что она есть лишь описательная наука, как это утверждают французские социологи, близко стоящие к философии Конта. Социология есть наука истолковывающая, подтверждаю­щая индукцию дедукцией и относящая следствия к их истинным причинам.

Природа и цель общества

Остается последний вопрос. Какова природа конкретной группы явлений, которую мы изучали? К какому классу естественных предметов она принадлежит? Не есть ли она, как это утверждали Спенсер и другие, организм?

Конечно, она не есть физический организм. Ее части, если она таковые имеет, суть психические отношения. Он сдержатся вместе не материальными связями, но пониманием, симпатией и интере­сом. Если общество есть организм, оно должно описываться как психофизическое явление — психический организм на физическом основании. Читатель, следовавший за нами до этих страниц включительно, должен будет, я думаю, согласиться, что общество есть нечто большее, чем организм, подобно тому как организм выше и сложнее, чем неорганическая материя. Общество есть организация, отчасти создание бессознательной эволюций, отчасти результат сознательного плана. Организация есть комплекс из психических отношений. Однако подобно организму она может проходить через все фазы эволюции.

Как организм организация может иметь также функции. Функция общества состоит в развитии сознательной жизни и в создании человеческой личности, для этой цели оно в действи­тельности и существует.. Оно есть сознательная ассоциация подобных друг другу существ, развивающая нравственную природу человека. Вся литература и философия, религиозное сознание и общественная политика — все это обязано обмену идей и чувств; под воздействием литературы и философии, культа и политики на умы каждого нового поколения и развивается его тип личности. Следовательно, мы можем сказать, что функция социальной организации, которую социолог всегда должен иметь в виду, состоит "в эволюции личности через все более и более высокие стадии, пока оно не достигнет идеала, называемого нами человечеством.

Следовательно, на каждом шагу социологическая задача является двоякой — узнать/каким образом развились социальные отношения и как они действуют на развитие личности. Другими словами, одна цель социологии состоит в изучении всего, что может быть изучено относительно создания социального человека. Влияние такого изучения на изучение экономики и политики будет понятно для всех, следивших за новейшим прогрессом политиче­ской философии. «Экономический человек» Рикардо продолжает еще существовать и выполнять полезную работу; несмотря на наших ученых Яго, утверждающих, что они наблюдали мир в течение этих четырежды семи лет и ни разу «не нашли такого человека, который знал бы, как надо любить себя». Иное дело «естественный человек» Гоббса, единственным состоянием которо­го, как оно описано в «Левиафане», «была война против всех», но который тем не менее договаривался со своим соседом. Весь этот класс идей и все построенные на них теории, в которых человек отделялся от его социальных отношений, в которых индивид рассматривался как безусловный эгоист, существовавший прежде общества и неохотно вступивший в социальное соединение, уступают дорогу более здравому знанию. Вместо этих понятий отправным пунктом политических теорий будет понятие человека как существа преимущественно и естественно социального, как созданного   его   социальными   отношениями   и   существующего в качестве человека только благодаря им.

Социальное существо, нормально организованный человек, вознаграждает с лихвой общество за те способности, которыми оно его наделило, и эта истина должна быть исходным пунктом для этического учения предстоящего будущего. Личность не может жить в себе самой, чтобы погибнуть вместе с индивидуаль­ной жизнью. Она распространяется и на бесконечную жизнь человека. Мало-помалу, из века в век общество, создавшее человека, преобразовывается человеком. Особенно важно в этом процессе влияние тех немногих умов, гений которых проникает в неизвестное, тех пионеров мысли и поведения, которые дерзают в одиночестве идти по непроложенным путям, тех самоотвержен­ных, горячо любящих человечество людей, которые часто, несмотря на страдания, муки и оскорбления, указывают возмож­ность новой жизни. Главным образом благодаря всем этим людям масса человечества могла подняться до некоторой степени над физической необходимостью в сферу большего простора, свободы и света.