СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Р. К. Мертон. Явные и латентные функции1

1 Merton R. К. Social Theory and Social Structure. Glencoe, 1957 {Пере­вод Ю. Асеева). Впервые опубликован в кн.: Структурно-функциональный анализ в современной социологии. Вып. 1. М., 1968. С. 82—179.

Функциональный анализ является как самым перспективным, так, по-видимому, и наименее систематизированным направлением среди современных социологических теорий. Развиваясь одновре­менно на многих интеллектуальных фронтах, он рос скорее вширь, чем вглубь. Достижения функционального анализа таковы, что можно с полным основанием утверждать, что те большие ожидания, которые были с ним связаны, будут постепенно осуществлены. Современные же слабости функционального анали­за говорят о необходимости периодически пересматривать про­шлое, чтобы лучше строить будущее.

Эти периодические переоценки полезны уже хотя бы потому, что они выявляют многие трудности, которые в противном случае оставались бы невысказанными и не рассмотренными в открытой дискуссии.

Как и все схемы интерпретации, функциональный анализ основывается на тройственном союзе теории, метода и фактов. Из этих трех союзников метод, несомненно, является самым слабым. Многие крупные исследователи, работающие в области функцио­нального анализа, занимались созданием его теоретических поло­жений, равно как и прояснением его основных категорий; некоторые обращались к фактам, имеющим прямое отношение к функциональной теоретической схеме; и лишь очень немногие высказывались по вопросу о том, как должен осуществляться функциональный анализ. Однако само обилие и разнообразие работ, проводимых в рамках данного направления, с необходимо­стью приводит к заключению, что исследователи пользуются какими-то методами, а это в свою очередь пробуждает надежду, что, наблюдая их работу, мы сможем многому научиться.

Хотя методы и могут весьма плодотворно рассматриваться без обращения к теории или к основополагающим фактам — это, собственно, и составляет задачу методологии или логики научного исследования,— все же для эмпирических дисциплин более плодотворными    будут    такие    исследования    метода,    которые учитывают должным образом как теоретические проблемы, так и основные данные, ибо использование «метода» включает в себя не только логику, но также и практические проблемы согласова­ния данных с требованиями теории, может быть, к сожалению тех, кто должен преодолевать трудности исследования. Такова по крайней мере наша предпосылка.

Поэтому наше изложение будет сопровождаться систематиче­ским обзором некоторых из основных положений функциональной теории.

Терминологическая путаница в функциональном анализе

С самого момента возникновения в функциональный метод в социологии проникла терминологическая путаница. Очень часто один и тот же термин используется для обозначения различных понятий, точно так же как одно и то же понятие обозначается различными терминами. Как ясность анализа, так и адекватность научной коммуникации становятся жертвами этого легкомыслен­ного употребления слов. Зачастую функциональный анализ страдает от непреднамеренного изменения концептуального содер­жания некоторого термина, а коммуникация с другими блокиру­ется, когда тождественный, в сущности, характер мыслимого содержания затемняется применением для его обозначения целого ряда различных терминов. Для того чтобы убедиться, как сильно конфликтующие словари функционального анализа затемняют его концептуальную ясность и блокируют научную коммуникацию, нам достаточно проследить хотя бы некоторые из многочисленных и причудливых употреблений понятия «функция».

Один термин, различные понятия

Термин «функция» до его распространения в социологии употребляется как в научных дисциплинах, так и в повседневной речи. Естественным результатом этого является то, что значение данного термина в социологии в собственном смысле слова зачастую становится неясным. Ограничивая наше рассмотрение только пятью значениями, обычно приписываемыми данному термину, мы игнорируем большое количество других.

Во-первых, существует обиходное употребление, согласно которому функцией называют некоторое публичное собрание или праздничное мероприятие, обычно включающее какие-то церемо­ниальные моменты. Следует считать, что в газетном заголовке термин «функция» употребляется именно в этом смысле: «Мэр Тобин не поддерживает общественную функцию», так как в тексте сообщения разъясняется, что «Мэр Тобин объявил сегодня, что он не интересуется никакой общественной функцией и не уполномо­чивал кого бы то ни было продавать билеты или распространять объявления о каком бы то ни было мероприятии». Как ни распространено  подобное  употребление  термина,  оно  слишком редко попадает в научную литературу, для того чтобы можно было считать, что оно вносит какой-то весомый вклад в хаос, господ­ствующий в терминологии. Очевидно, что данное значение термина «функция» полностью чуждо функциональному анализу в социологии.

Во втором значении термин «функция» фактически эквива­лентен термину «профессия». Макс Вебер, например, определяет профессию как «способ специализации, спецификации и комбина­ции функций индивидуума в той мере, в какой этот способ обеспечивает ему постоянную возможность получения дохода или прибыли»2. Это употребление термина является частым, почти типичным для некоторых экономистов, которые говорят о «функциональном анализе группы», когда они описывают функци­ональное распределение занятий в этой группе. Так как здесь имеет место его отождествление, то было бы целесообразно последовать предложению Сарджента Флоренса3, который счита­ет, что описательное выражение «анализ профессий» более точно передает характер такого рода исследований.

2              Weber  M.  Theory of  Social  and  Economic Organization.  London,   1947, P. 230,

3              Florence P. S. Statistical Method in Economics. N. Y., 1929. P. 357    358.

 

Третье значение представляет собой частный случай второго и распространено как в повседневном языке, так и в политической науке. Термин «функция» часто употребляется для обозначения деятельности, входящей в круг обязанностей человека, занимаю­щего некоторое социальное положение, или, более конкретно, для обозначения круга обязанностей, связанных с некоторой должно­стью или политической позицией. Отсюда возникает термин «функционер», или «официальное лицо». Хотя функция в этом смысле частично совпадает с более широким значением, которое приписывается данному термину в социологии и антропологии, все же лучше исключить и это понимание функции, так как оно отвлекает наше понимание от того обстоятельства, что функции осуществляются не только лицами, занимающими определенные положения, но и широким кругом стандартизированных деятель-ностей, социальных процессов, культурных стандартов и систем верований, обнаруживаемых в некотором обществе.

С того момента, как Лейбниц ввел понятие «функция», оно имеет самое точное значение в математике, где оно обозначает переменную, рассматриваемую в отношении к одной или большему числу других переменных, через которые она может быть выражена и от значения которых зависит ее собственное значение. Это понимание термина, хотя и в более широком (и часто менее точном) смысле, выражается в таких фразах, как «функциональ­ная взаимозависимость» и «функциональные отношения», которые столь часто применяются 'исследователями в области обще­ственных  наук.  Так,  когда  Мангейм  утверждает,  что «каждый социальный факт есть функция места и времени, в которых он происходит», или когда демограф заявляет, что «величина рождаемости есть функция экономического статуса», оба они явно пользуются термином «функция» в его математическом значении, хотя и не употребляют при этом уравнений, с помощью которых выражается последнее. Как правило, вопрос о том, употребляется ли термин «функция» в этом математическом смысле, становится ясным из контекста. Однако исследователи в области обще­ственных наук нередко мечутся между математическим и другим, связанным, хотя и отличным от него, значением, которое также включает в себя понятия взаимозависимости, взаимного отноше­ния или же взаимосвязанных изменений.

Именно это пятое значение слова и является главным в функциональном анализе в том его виде, в котором он применялся в социологии и социальной антропологии. Данное значение, хотя частично и возникло под влиянием математическо­го понимания этого термина, однако в большей степени оно обязано своим происхождением биологическим наукам, где термином «функция» обознаются «жизненные или органические процессы, рассматриваемые с точки зрения того, какой вклад они вносят в сохранение организма»4. При внесении в данное понимание соответствующих поправок, связанных с тем, что речь идет об исследовании человеческого общества, оно оказывается весьма близким тому ключевому понятию функции, которое было принято как чистыми, так и умеренными антропологами-функцио­налистами5.

Рэдклифф-Браун очень часто и совершенно недвусмысленно прослеживает происхождение своей рабочей концепции социаль­ной функции из аналогичной модели в-биологических науках. Как и Дюркгейм, он утверждает, что «функцией повторяющегося физиологического процесса является некоторое соответствие между ним и потребностями (т. е. необходимыми условиями существования) организма». И в социальной сфере, где отдельные человеческие существа, «основные элементы», связаны сетью социальных отношений в единое целое, «функцией любой повторяющейся деятельности, такой, как наказание за преступле­ние или церемония похорон, является та роль, которую она играет в социальной жизни как в целом, и, следовательно, тот вклад, который она вносит в сохранение структурной преемственности»6. Малиновский, несмотря на некоторые отличия в формулировках, присоединяется  к  Рэдклифф-Брауну, делая стержнем  функционального анализа изучение «той роли, которую социальные или культурные явления играют в обществе». «Этот тип теории,— поясняет Малиновский в одной из своих ранних деклараций о целях функционализма,— стремится к объяснению антропологи­ческих фактов на всех уровнях развития их функцией, той ролью, которую они играют внутри интегрированной системы культуры, способом их взаимосвязи внутри системы...» .

4              Bertalanffy L. von. Modern Theories of Development. N. Y., 1933. 9ff., 184 if;

 

Bayliss W. M. Principles of General Physiology. London,  1915. P. 706; Cannon W. B. Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage. N. Y., 1929. P. 222.

5              L. ow i e R. H. The History of Ethnological Theory. N. Y., 1937. Ch. 13.

6              R a d с 1 i f f-B г о w n A. R. On the Concept of Function in Social Science. N. Y., 1935. P. 395—396; On Social Structure // The Jorn. of the Royal Anthropolo­ gical Institute of Great Britain and Ireland. 1940. 70. Part 1. P. 9—10.

 

Как мы вскоре увидим, такого рода часто повторяющиеся фразы, как «роль, играемая в социальной или культурной системе», имеют тенденцию затемнять важное различие между понятием функции как взаимозависимости и понятием функции как процесса. Точно так же в этом разделе нашей работы нам не следует обращать внимание на то, что постулат, утверждающий, что каждое культурное явление имеет некоторые устойчивые отношения к другим явлениям, что оно имеет некоторое определенное место в культуре, взятой как целое, едва ли дает наблюдателю или аналитику конкретные ориентиры метода исследования. Обо всем этом речь будет впереди. Сейчас мы только должны обратить внимание на то, что более поздние формулировки прояснили и расширили это понятие функции, подвергнув его целому ряду последовательных уточнений. Так, например, Клакхон пишет: «...рассматриваемый феномен культу­ры «функционален» в той мере, в какой он определяет способ реакции, являющейся адаптивной (adaptive) с точки зрения общества и регулятивной (adjustive) с точки зрения индивида»8.

7 Malinowski В. Anthropology // Encyclopedia Britannica. First Supple­mentary Volume. London; New York, 1926. P. 132—133.

"Kluckhohn С Navaho Witchacraft // Peabody Museum. Cambridge, 1944. XXII. N 2. P. 47.

 

Из этих словоупотреблений термина «функция»,— а мы коснулись лишь нескольких из большого числа имеющихся — становится ясным, что многие понятия охватываются одним и тем же термином. Здесь начало путаницы. И если окажется, что одно и то же понятие выражается при помощи многих различающихся терминов, то путаница только усугубится.

Одно понятие, различные термины

Среди большого количества терминов, используемых в настоя­щее время равнозначно и почти синонимично с термином «функция», мы находим следующие: «применение», «полезность», «цель», «мотив», «намерение», «стремление», «следствие». Если бы эти и аналогичные термины употреблялись для того, чтобы обозначить одно и то же строго определенное понятие, то, безусловно, в нашем перечислении их большого разнообразия было бы мало смысла. Но дело заключается в том, что небрежное употребление этих терминов при кажущемся подобии их значений приводит ко всевозрастающим отступлениям от последовательного и строгого функционального анализа. Те аспекты значения каждого из этих терминов, которые скорее различают, чем отождествляют их, делаются (непреднамеренной) основой для выводов, которые становятся все более сомнительными по мере того, как они все дальше отходят о центрального понятия функции. Один или два примера подтвердят нашу мысль о том, что неустойчивая терминология приводит к возрастанию недора­зумений.

В нижеследующем отрывке, взятом из наиболее содержатель­ных исследований по социологии преступности, можно обнару­жить эти смещения значения формально синонимичных терминов и сомнительные выводы, которые основываются на этих смещени­ях (ключевые термины выделены курсивом для того, чтобы облегчить анализ хода этого рассуждения).

«.Цель наказания. Делаются попытки определить цель или функцию наказания в различных группах в разное время. Многие исследователи подхватывают один из мотивов и объявляют его главным и единственным мотивом наказания. С одной стороны, подчеркивается функция наказания в восстановлении солидарно­сти группы, которая была ослаблена преступлением. Томас и Знанецкий указали, что назначение наказания за преступление у польских крестьян состоит прежде всего в том, чтобы восстано­вить то положение, которое существовало до этого преступления, и возродить солидарность группы, в то время как соображения мести являются вторичными. С данной точки зрения наказание прежде всего озабочено группой, и только после этого преступни­ком. С другой стороны, искупление и предотвращение преступле­ния, возмездие за него, преобразование преступника, доход для государства и многое другое постулируются в качестве функций наказания. Как в прошлом, так и в настоящем нельзя было бы сделать вывод, что один из таких мотивов является определяю­щим мотивом; наказание, по-видимому, вырастает из многих мотивов и выполняет много функций. Это верно как с точки зрения отдельных жертв преступления, так и с точки зрения государства. Представляется безусловным, что современные законы не явля­ются строго последовательными с точки зрения целей или мотивов; по-видимому, те же самые условия существовали в предшествующих обществах»9.

9 Sutherland E. H. Principles of Criminology. Philadelphia, 1939. P. 349— 350.

 

Обратим прежде всего внимание на совокупность терминов, якобы выражающих одно и то же понятие: цель, функция, мотив, предназначение, вторичные соображения, главная забота, зада­ча. При рассмотрении этих терминов становится ясно, что они могут быть сгруппированы по совершенно отличным концептуаль­ным системам координат. Иногда некоторые из этих терминов — мотив, назначение, цель и задача — совершенно недвусмысленно относятся к целям наказания, открыто провозглашаемым представителями государства. Другие же термины — мотив, вторичные соображения — относятся к целям жертв преступления. И обе группы этих терминов оказываются схожими в том плане, что они относятся к субъективным предположениям о результатах наказа­ния. Понятие функции включает в себя точку зрения наблюдателя, но не обязательно участника. Социальные функции обозначают наблюдаемые объективные следствия, а не субъективные намере­ния (цели, задачи, мотивы). А неумение разграничить объ­ективные социологические последствия и субъективные намерения неизбежно приводит к путанице в функциональном анализе, что можно видеть из нижеследующего отрывка (и здесь ключевые термины выделены курсивом).

«Дискуссия о так называемых «функциях» семьи приобрела чрезвычайно нереалистический характер. Семья, говорят нам, выполняет важные функции в обществе; она обеспечивает продолжение рода и воспитание подрастающего поколения; она выполняет экономические и религиозные функции и т. д. Нам едва ли не стараются внушить, что люди женятся и заводят детей потому, что они стремятся исполнить эти необходимые обще­ственные функции. Фактически же люди женятся потому, что они любят друг друга, либо по не менее романтичным, но не менее личным причинам. Функция семьи, с точки зрения индивидуумов, как раз и состоит в том, чтобы удовлетворить их желания. Функция семьи или любого иного общественного института заключается всего лишь в тех целях, в которых они используются людьми. Социальные «функции» в большинстве случаев представ­ляют собой рационализацию установившейся практики; сначала мы действуем, а уже потом объясняем наши действия; мы действуем по личным основаниям, но оправдываем наше поведе­ние, исходя из общественных или этических принципов. В той мере, в какой эти функции общественных институтов основыва­ются на чем-то реальном, они представляют собой выражение социальных процессов, в которые люди вступают, стремясь удовлетворить свои желания, функции возникают из взаимодей­ствия конкретных человеческих существ и конкретных целей»10.

10 WallerW. The Family. N.Y., 1938. P. 26

 

Данный отрывок представляет собой любопытную смесь небольших островков ясного мышления, окруженных морем путаницы. Всякий раз, как в нем ошибочно отождествляются (субъективные) мотивы с (объективной) функцией, ясный функ­циональный подход оказывается отброшенным, ибо отнюдь не обязательно предполагать, как мы увидим вскоре, что мотивы вступления в брак («любовь», «личные основания») тождественны функциям, осуществляемым семьей (социализация детей). И опять же не обязательно предполагать, что основания, выдвигаемые людьми для объяснения своего поведения («мы действуем по личным основаниям»), являются теми же самыми, что и наблюдаемые последствия этих стандартов поведения. Субъективное намерение может совпадать с объективным след­ствием, но этого, опять же, может и не произойти. Эти два фактора изменяются независимо друг от друга. Но если, однако, утверждается, что мотивированное поведение людей может привести к (необязательно предполагавшимся) функциям (объ­ективным следствиям.— Прим. перев.), то здесь перед нами открывается выход из моря путаницы.

Краткий обзор соперничающих терминологий и их печальных результатов может рассматриваться в качестве своеобразного ориентира для последующих попыток систематизации понятий функционального анализа. При этой систематизации нам, оче­видно, представляется случай ограничить применение социологи­ческого понятия функции, и возникнет необходимость четкого разграничения субъективных категорий намерения и объективных категорий наблюдаемого следствия. В противном случае сущность функционального подхода может затеряться в тумане расплывча­тых определений.

Основные постулаты функционального анализа

Главным образом в антропологии, но не только в ней, функциональные аналитики повсеместно применяли три взаимо­связанных постулата, которые, как мы постараемся показать, оказались спорными и ненужными для функциональной теории.

В сжатом виде эти постулаты утверждают, во-первых, что стандартизированные социальные деятельности или же элементы культуры являются функциональными для всей социальной или культурной системы; во-вторых, что все эти социальные и куль­турные элементы выполняют социальные функции; и, в-третьих, что они тем самым являются необходимыми. Хотя все эти три догмата веры обычно встречаются в исследованиях рядом друг с другом, все же представляется более целесообразным рассмот­реть их в отдельности, так как с каждым из них связаны свои специфические трудности.

Постулат функционального единства общества

Типичная формулировка этого постулата принадлежит Рэдклифф-Брауну: «Функцией отдельного социального обычая явля­ется его вклад в совокупную социальную жизнь, которая представляет собой функционирование социальной системы в це­лом. Такой взгляд предполагает, что социальная система (социальная структура общества в целом вместе со всеми социальными обычаями, в которых эта структура проявляется и от которых зависит ее существование) имеет определенный тип единства, который мы можем назвать «функциональным един­ством». Мы можем определить его как состояние, в котором все части   социальной  системы   работают  совместно  с  достаточной гармоничностью или внутренней согласованностью, т. е. не порождая устойчивых конфликтов, которые не могут быть ни разрешены, ни урегулированы» 11.

Важно заметить, однако, что Рэдклифф-Браун в ходе дальней­шего изложения рассматривает это понятие функционального единства как гипотезу, которая требует дальнейшей проверки.

На первый взгляд представляется, что Малиновский ставит под сомнение эмпирическую преемлемость этого постулата, когда он замечает, что «социологическая школа» (куда он относит Рэдклифф-Брауна) «преувеличивает социальную солидарность примитивного человека» и «игнорирует личность»12.

Однако становится очевидным, что Малиновский не столько отбрасывает это сомнительное положение, сколько добавляет к нему другое. Он продолжает считать стандартизованные деятельности и верования функциональными «для культуры в целом» и, развивая эту мысль, предполагает, что они точно так же функциональны и для каждого члена общества. Так, обращаясь к вопросу о примитивных верованиях в сверхъесте­ственное, он пишет: «Здесь функциональная точка зрения подвергается серьезной проверке... Она должна показать, каким образом верования и ритуалы способствуют социальной интегра­ции, технической и экономической эффективности, каким образом они оказывают влияние на культуру в целом — и косвенно, следовательно, на биологическое и духовное благосостояние каждого индивидуального члена этой культуры»13.

11 Radcliff-Brown A. R. Op. cit. P. 397.

12 Malinowski   В.   Op.   cit.   P.   132;   The  Group   and   the   Individual   in

 

Functional Analysis // Amer. Journ. of Sociol. 1939. 44. P. 938—964.

13 Malinowski B. Anthropology. P. 135.

 

Если ничем не ограниченная гипотеза о функциональном единстве общества в целом сама по себя является сомнительной, то сомнительность данного предположения увеличивается вдвое. Вопрос о том, выполняют ли элементы культуры функции для общества, рассматриваемого в качестве некоторой системы, равно как и для всех членов этого общества, по-видимому, скорее представляет собой эмпирический вопрос фактов, чем аксиому.

Клакхон, очевидно, отдает себе отчет в существовании этой проблемы, поскольку он расширяет данную альтернативу, вклю­чая в нее возможности того, что «культурные формы являются регулятивными или адаптивными... для членов общества или для общества, рассматриваемого в качестве продолжающегося цело­го». Это первый и необходимый шаг к признанию того, что структурные единицы, обслуживаемые анализируемой функцией, могут быть различными. Побуждаемые силой эмпирических наблюдений, мы будем иметь возможность в последующем изложении еще более расширить диапазон вариаций этих единиц.

Кажется  достаточно   ясным,   что   понятие   функционального единства не является постулатом, недоступным эмпирической проверке. Напротив, степень интеграции является эмпирической переменной, изменяющейся во времени в одном и том же обществе и являющейся различной в разных обществах. То, что все человеческие общества должны иметь некоторую степень интеграции, есть вопрос определения и постулируется нами чв качестве истинного положения. Но не все они имеют ту высокую степень интеграции, при которой каждая культурно-стандартизи­рованная деятельность или убеждение являются функциональны­ми для всего общества как целого, или одинаково функциональны­ми для людей, живущих в нем. Для того чтобы усомниться в истинности своего предположения о функциональном единстве, Рэдклифф-Брауну достаточно было бы только взглянуть на свою излюбленную область аналогий. Здесь мы находим значительные вариации в степени интеграции даже среди индивидуальных биологических организмов, хотя с точки зрения здравого смысла именно здесь все части организма работают во имя «единой» цели. Рассмотрим хотя бы этот отрывок.

«Легко можно видеть, что имеются высокоинтегрированные организмы, находящиеся под постоянным контролем нервной системы или гормонов. В этих организмах утрата какой-нибудь значительной части оказывает сильное воздействие на всю систему и зачастую приводит к смерти. Однако, с другой стороны, существуют низшие организмы со значительно меньшей степенью корреляции, в которых потеря даже большей части тела вызывает только временное неудобство до регенерации восстановления тканей. Многие из этих более свободно организованных животных оказываются столь слабо интегрированными, что их различные части могут находиться в активной оппозиции друг к другу. Например, когда обыкновенная морская звезда переворачивается на спину, то часть ее лучей стремится перевернуть животное в одном направлении, в то время как другая часть стремится перевернуть его в противоположном направлении... Благодаря своей слабой интеграции морской анемон может сдвинуться, оставив часть своей ножки, прилипшей к скале, так что животное разрывается на части»14.

14 S о г о к i n   P.   A.     Forms  and  Problems of  Culture-integration  //  Rural Sociology. 1936. I. P.  121 — 141; 344—374.

 

Если все это истинно применительно к отдельному организму, то это представляется тем более истинным, коль скоро речь идет о сложных социальных системах.

Не надо ходить слишком далеко, чтобы показать, что положение о полном функциональном единстве человеческого общества неоднократно противоречило фактам. В одном и том же обществе социальные обычаи или чувства могут быть функцио­нальными для одних групп и дисфункциональными для других. Антропологи часто говорят о «возросшей солидарности общины» и «возросшей семейной гордости» как примерах функционально-приспособительных чувств. Однако, как указывали Бейтсон 15 и другие, возрастание гордости среди индивидуальных семей может приводить к разрушению солидарности небольших местных общин. Постулат функционального единства не только часто противоречит фактам, но он имеет также небольшую эвристиче­скую ценность, поскольку он отвлекает внимание аналитика от возможных, в корне отличных последствий данного социального или культурного явления (обычаи, убеждения, стандарта поведе­ния, института) для различных социальных групп и для индивидуальных членов этих групп.

15  Bateson   G. Nayen. Cambridge,  1936. P. 31—32.

 

Если совокупность фактов и наблюдений, противоречащих положению о функциональном единстве, столь многочисленна и легко, как мы уже указывали, доступна, то интересно поставить вопрос: как могло случиться, что Рэдклифф-Браун и его последователи продолжали придерживаться этого положения? Одним из возможных ответов на него является то обстоятельство, что данная концепция в ее новейшей форме была разработана социальными антропологами, т. е. людьми, имеющими дело прежде всего с изучением дописьменных обществ. Учитывая то, что Радин назвал «высокоинтегрированным характером большин­ства аборигенных цивилизаций», гипотеза функционального единства может быть относительно приемлемой для некоторых, если не всех, дописьменных обществ. Но мы очень дорого расплачиваемся за перенос этой, возможно, полезной гипотезы из области небольших дописьменных обществ в область больших, сложных и высокодифференцированных письменных обществ. Нигде, по всей видимости, опасности подобного переноса этой гипотезы не являются столь наглядными, как в функциональном анализе религии. Этот вопрос заслуживает краткого рассмотрения хотя бы только потому, что здесь становятся весьма рельефными все ошибки, связанные с некритическим принятием данной гипотезы.

Функциональная интерпретация религии. При исследовании той цены, которую приходится платить за перенос молчаливо принимаемой гипотезы о функциональном единстве общества из области относительно небольших и относи­тельно хорошо объединенных дописьменных групп на область более дифференцированных и, может быть, менее объединенных обществ, целесообразно рассмотреть труды социологов, в осо­бенности тех из них, которые весьма щепетильны по отношению к тем методологическим предпосылкам, на которых они основыва­ются. Рассматриваемый нами вопрос имеет некоторое значение и в более широком смысле, имея в виду распространение попытки применять к изучению развитых обществ без соответствующих модификаций понятия, сложившиеся при изучении дописьменных культур (этот же вопрос возникает при оценке переноса методов и техники исследования, но этой проблемы мы не будем здесь касаться).

Широкие внепространственные и вневедомственные обобщения относительно «интегративных функций религии» в значительной степени были получены из наблюдений, сделанных в допись-менных обществах, хотя, безусловно, и не только в них. Нередко случается, что ученые в области социальных наук молчаливо принимают результаты анализа религий дописьменных обществ и, экстраполируя их, приписывают интегральной функции религии вообще. А отсюда уже совсем недалеко до нижеследующих утверждений: «Причина, по которой религия является необходи­мой, по-видимому, заключается в том, что человеческое общество приобретает свое единство прежде всего благодаря тому, что некоторые высшие ценности и цели оказываются общими у членов этого общества. Хотя эти цели и ценности являются субъективны­ми, они влияют на поведение, и их интегрированность делает возможным функционирование данного общества как единой системы»16.

16 М а 1 i п о w s k i В. Anthropology. P. 132.

 

В очень развитых обществах, построенных на базе научной технологии, священники постепенно теряют свой статус, так как священная традиция и сверхъестественное отодвигаются на задний план... (но) ни одно общество не оказалось секуляризо­ванным до такой степени, чтобы полностью устранить веру в трансцендентальные цели и сверхъестественные сущности. Даже в секуляризованном обществе должна существовать некоторая система, служащая для интеграции высших ценностей, для их ритуалистического выражения и для эмоционального приспо­собления индивида, связанного с разочарованием, смертью или несчастьем.

Исходя из дюркгеймовского подхода к религии, который у него основывался прежде всего на изучении дописьменных обществ, эти авторы стремятся выделить только явно-интегрированные следствия религии и игнорируют ее возможные дезинтегративные следствия в определенных типах социальных структур. Однако рассмотрим следующие хорошо известные факты и зададим несколько вопросов данной теории.

Когда в одном и том же обществе существуют различные религии, в обществе часто имеет место глубокий конфликт между различными религиозными группами (достаточно только рассмот­реть громадную литературу о религиозных конфликтах в европей­ских обществах). В каком же смысле тогда религия вносит свой вклад в интеграцию тех многочисленных обществ, где существуют различные религии?

Очевидно,  что  «человеческое общество  достигает  своего единства»  (коль скоро оно обнаруживает это единство)  прежде всего благодаря тому, что основные ценности и цели оказываются общими для его членов. Но где доказательство того, что нерелигиозные люди, скажем, в американском обществе, в мень­шей мере разделяют общие «ценности и цели», чем люди, преданные религиозным доктринам?

3. В каком смысле религия вносит свой вклад в интеграцию больших обществ, если содержание ее доктрины и ценностей противоречит содержанию других, нерелигиозных, ценностей, которых придерживаются многие люди в том же самом обществе? Укажем, например, на конфликт между католической церковью, выступившей против законодательной регламентации детского труда, и светскими ценностями, препятствующими эксплуатации труда подростков. Можно указать также на резко отличные оценки контроля рождаемости, которые имеются у различных групп в нашем обществе.

Этот список весьма банальных фактов относительно роли религии в современных цивилизованных обществах мог бы быть сильно увеличен, и все эти факты, безусловно, хорошо известны тем антропологам и социологам-функционалистам, которые опи­сывают религию в качестве интегративной силы, никак не ограничивая при этом диапазон социальных структур, для которого данное положение является справедливым. Вполне возможно, что теоретическая ориентация, вынесенная из исследо­ваний дописьменных обществ, помешала этим исследователям видеть столь наглядные во всех иных случаях факты о функцио­нальной роли религии в полирелигиозных обществах. Может быть, именно этот перенос гипотезы функционального единства привел к зачеркиванию всей истории религиозных войн, инквизиции (которая разъединяла людей в одном обществе вслед за другим), смертельных конфликтов между религиозными группами. Как бы там ни было, фактом остается то, что защитники данной точки зрения игнорируют весь этот превосходно известный материал и предпочитают ему примеры, взятые из исследования религии в дописьменных обществах. Вторым поразительным фактом является то, что в статье, цитированной нами выше, в которой говорится о «религии, создающей интеграцию общества с по­мощью чувств, верований и ритуала», в то же самое время ни слова не упоминается о возможной разделяющей роли религии. » Тезис об интегративной функции религии мог бы, конечно, означать, что религия обеспечивает интеграцию тех, кто верит в те же самые религиозные ценности. Однако маловероятно, что защитники этого тезиса исходят из такого его толкования, так как это было бы просто равносильно утверждению, что интеграция общества обеспечивается любой формой единодушия по любым совокупностям ценностей.

Все это еще раз иллюстрирует опасность принятия гипотезы функционального единства, которая может быть вполне разумным приближением при описании некоторых дописьменных обществ, в качестве составной части некоторой прямо не формулируемой модели   обобщенного  функционального  анализа.   Как   правило, в дописьменных обществах имеется только одна господствующая религиозная система, так что, абстрагируясь от отдельных лиц с отклоняющимся поведением, количество членов данного обще­ства и количество членов религиозной общины фактически совпадают. Очевидно, что в социальной структуре этого типа общая совокупность религиозных ценностей в качестве одного из своих следствий может иметь усиление общих чувств и социальной интеграции. Но распространить данное положение на другие типы общества было бы весьма затруднительно.

Мы еще будем иметь возможность вернуться к другим теоретическим следствиям современного функционального анали­за религии, но сейчас и вышеизложенного достаточно, чтобы показать, какую опасность таит в себе принятие никак не ограниченного постулата функционального единства. Вопрос о единстве в обществе в целом не может решаться ариорно. Это вопрос фактов, а не мнений. К основным положениям теории функционального анализа следует отнести требование определе­ния социальных единиц, для которых данное социальное или культурное явление оказывается функциональным. В ней должна быть специально предусмотрена возможность того, что некоторое социальное явление может иметь различные последствия, функци­ональные и дисфункциональные, для индивидов, подгрупп и для более широкой социальной структуры и культуры.

Постулат универсального функционализма

Взятый в наиболее сжатой форме, данный постулат утвержда­ет, что все стандартизированные социальные или культурные формы имеют позитивные функции. Точно так же, как и в случае с другими аспектами функциональной теории, наиболее крайняя формулировка этого постулата была выдвинута Малиновским: «Функциональный взгляд на культуру поэтому настаивает на принципе, согласно которому в каждом типе цивилизации каждый обычай, материальный объект, идея и верование выполняют некоторую жизненную функцию...» 17.

Хотя, как мы уже это видели, Клакхон допускает, что социальные единицы, обслуживаемые некоторой культурной формой, могут быть разными, он присоединяется к Малиновскому, постулируя функциональную ценность всех сохраняющихся форм культуры. («Моим основным постулатом... является то, что ни одно культурное явление не сохранится, если оно не представляет собой в некотором смысле регулятивной или адаптивной ре­акции...» 18.) Этот принцип универсального функционализма мо­жет иметь и может не иметь эвристического значения; это еще следует выяснить. Но мы должны быть готовы к тому, что и он, так же  как  и   предыдущий  постулат,  отвлекает  наше  критическое внимание в сторону от целого ряда нефункциональных послед­ствий существующих культурных форм.

17 Ibid.

18 Kluckh oh п   С. Op. cit. P. 32.

 

И в самом деле, когда Клакхон стремится проиллюстрировать данное положение обнаружением «функций» у якобы бесполезных явлений, то он выдвигает такой тип функции, который по определению, а не в результате фактического исследования может быть обнаружен у всех сохраняющихся явлений культуры. Так, он утверждает, что «в настоящее время не используемые пуговицы на рукавах пиджака европейского костюма выполняют «функцию» сохранения привычного, поддержания традиций. Люди, как правило, чувствуют себя более уютно, если они ощущают непрерывность поведения, если они чувствуют, что они следуют ортодоксальным и социально одобренным формам поведения»19.

Здесь, по-видимому, перед нами тот крайний случай, в котором приписываемая функция очень мало или вообще ничего не прибавляет к прямому описанию стандарта культуры или формы поведения. Мы вполне вправе предположить, что все устано­вившиеся элементы культуры (которые могут не очень опреде­ленно быть охарактеризованы как «традиции») обладают этой минимальной функцией «сохранения привычного, поддержания традиций», хотя и не только ею. Это все равно, что сказать, что «функция» конформности с любой установившейся практикой заключается в том, чтобы избежать санкций, вызываемых поведением, отклоняющимся от прямой практики. Все это, несомненно, правильно, но вряд ли очень поучительно. Однако это напоминает нам о необходимости заняться в будущем исследова­нием типов функций, которые социологи приписывают явлениям культуры. В настоящий момент на основании вышеизложенного можно выдвинуть предварительное предположение, согласно которому любое явление культуры или социальной структуры, хотя и может иметь функции, однако было бы преждевременным категорически заявлять, что любое такое явление должно быть функциональным.

Постулат универсального функционализма, безусловно, явля­ется историческим результатом ожесточенной, бесплодной и дли­тельной дискуссии о «пережитках», которая развернулась среди антропологов в начале этого столетия. Понятие социального пережитка, т. е., словами Риверса, «обычая... (который) не может быть объяснен его современной полезностью, но становится понятным, если мы проследим его историю» 20, восходит по крайней мере ко временам Фукидида. Но когда эволюционные теории культуры стали господствующими, понятие социального пережитка стало приобретать все большее и большее стратегическое значение для реконструкции стадий развития культур, в особенности для  дописьменных обществ, не обладавших никакими письменными источниками. Для функционалистов, которые стремились отойти от того, что они считали фрагментар­ной и зачастую спекулятивной «историей» дописьменных обществ, атака на понятие социального пережитка приняла форму атаки на всю интеллектуально отталкивающуюся систему эволюционной мысли. По-видимому, в результате этого их нападки на данное понятие, являющееся центральным для эволюционной теории, оказались чрезмерно утрированными, а сформулированный ими «постулат», согласно которому «каждый обычай (повсюду)... выполняет какую-то жизненную функцию», не менее преувели­ченным.

19 Ibid.

20 R i v e r s W. H. R. Survival in Sociology // The Sociological Review. 1913. N 6. P. 293—305; Ту lor E. B. Primitive Culture. N. Y., 1874. P. /0—159; L о w i e R. H. Op. cit. 44 ff, 81 f; D u r k h e i m E. Rules of Sociological Method. Ch. 5. P. 91.

 

Было бы весьма прискорбно, если бы полемике прошлого было позволено создавать явно утрированные теоретические положения в настоящем. Коль скоро мы обнаружим, обозначим и исследуем социальный пережиток, он не может быть уничтожен магической силой какого-бы то ни было постулата. А если мы не можем указать ни одного примера этих пережитков, то спор прекраща­ется сам собою. К тому же можно сказать, что даже в том случае, когда пережитки такого рода выявляются в современном цивилизованном обществе, они, как нам кажется, мало что добавляют к нашему пониманию человеческого поведения или же динамики социального изменения. Социолог-исследователь совре­менного общества, не требующий того, чтобы эти пережитки выступали в сомнительной роли плохих заменителей письменной истории, может их просто игнорировать безо всякого заметного ущерба. Устаревшая и не имеющая значения дискуссия отнюдь не должна побуждать его к принятию весьма общего постулата, согласно которому любое явление культуры должно выполнять жизненные функции. И в данном случае перед.нами проблема для эмпирического исследования, а не для априорного решения.

Вопрос о том, являются ли последствия того или иного культурного явления функциональными, решается не априорно, а в процессе исследования. Более плодотворным методологиче­ским принципом можно было бы считать некоторую предваритель­ную гипотезу, согласно которой устойчивые культурные формы имеют чистый баланс функциональных последствий или для общества, рассматриваемого как единое целое, или для подгрупп, достаточно сильных, чтобы сохранить эти формы нетронутыми; путем прямого принуждения или же опосредованно с помощью убеждений. Такая формулировка одновременно помогает избежать тенденции функционального анализа сосредоточивать внимание на положительных функциях и обращает внимание исследователя также на другие типы последствий.

Постулат необходимости

Последний из этого трио постулатов, широко принимаемых функционалистами в области общественных наук, в некотором отношении является самым двусмысленным. Эта двусмысленность отчетливо видна в вышеприведенном манифесте Малиновского, который утверждает что «в любом типе цивилизации любой обычай, материальный объект, идея и верования выполняют некоторую жизненную функцию, решают некоторую задачу, представляют собою необходимую часть внутри действующего целого» 21.

21Mai inowski   В. Anthropology. P. 132.

 

Из этого отрывка вообще неясно, утверждает ли он необходи­мость функции или же явления (обычай, объект, идея, верование), которые выполняют эту функцию, либо же он утверждает необходимость и того и другого.

Эта двусмысленность весьма распространена в литературе. Так, например, в уже цитировавшихся нами описанных роли религии, данных Дэвисом и Муром, на первый взгляд кажется, что необходимым считается институт: «Причина того, почему необхо­дима религия...»; «...религия... играет уникальную и необходимую роль в обществе». Однако оказывается, что авторы считают необходимым не столько институт религии, сколько те функции, которые, как предполагается, выполняет религия, ибо они считают религию необходимой постольку, поскольку она заставляет членов общества принять «некоторые общие высшие ценности и цели». Эти ценности и цели, как они утверждают, «должны... пред­ставляться членам этого общества как обладающие какой-то реальностью, а роль религиозных верований и ритуала и состоит именно в том, чтобы создать и усилить эту видимость реальности. С помощью ритуала и веры общие цели и ценности связываются с воображаемым миром, символизируемым конкретными свя­щенными предметами, а этот мир в свою очередь оказывается в связи с фактами и испытаниями жизни индивидуума. С по­мощью поклонения священным предметам и тем существам, которые они символизируют, и с помощью принятия сверхъесте­ственных предписаний, являющихся одновременно и кодексами поведения, осуществляется эффективный контроль над поведением людей, так что последнее оказывается поведением, направленным на поддержание институционной структуры и конформным со всеобщими целями и ценностями».

Пресловутая необходимость религии тогда основывается на гипотезе о том, что только через «поклонение» и сверхъесте­ственные предписания» может быть достигнут необходимый минимум «контроля над человеческим поведением» и «интеграции посредством верований и чувств».

Короче   говоря,    постулат   незаменимости,   как   он   обычно излагается, содержит два связанных между собой и одновременно различных утверждения.

Во-первых, предполагается, что существуют определенные функции, которые являются незаменимыми в том смысле, что если они не будут выполняться, то общество (или группа, или индивид) прекратит существование. Это, следовательно, выдвигает понятие функциональных предпосылок или предварительных условий, функционально необходимых для общества, и нам представляется случай проанализировать это понятие более детально.

Во-вторых, и это совсем другое дело, предполагается, что определенные культурные или социальные формы являются необходимыми для выполнения каждой из этих функций. Второе утверждение связано с понятием специализированных и незамени­мых структур и порождает самые разнообразные теоретические трудности, ибо можно показать, что оно не только явно противоре­чит фактам, но и включает в себя ряд дополнительных предположе­ний, которые мучили функциональный анализ с самого начала. Оно отвлекает наше внимание от того факта, что одни и те же функции, необходимые для существования групп, выполнялись в условиях, которые подлежат исследованию различными соци­альными структурами и культурными формами. Развивая это положение, следует сформулировать основную теорему функцио­нального анализа: точно так же как одно и то же явление может иметь многочисленные функции, так и одна и та же функция может по-разному выполняться различными явлениями. Потреб­ности удовлетворения той или иной жизненной функции скорее рекомендуют, чем предписывают принятие определенной социаль­ной структуры по этой теореме; иными словами, имеется некоторый диапазон вариаций структур, удовлетворяющих дан­ную функцию (предел этой вариабельности устанавливается с помощью понятия об ограничениях, накладываемых структурой, о чем мы будем говорить ниже).

Таким образом, в противоположность этому понятию незаме­нимых культурных форм (институтов, стандартизированной дея­тельности, систем убеждений и т. д.), существует понятие функциональных альтернатив, функциональных эквивалентов или функциональных заменителей. Это понятие многими признается и широко применяется; однако следует отметить, что оно не может без противоречия входить в ту теоретическую систему, которая содержит постулат незаменимости конкретных культурных форм. Так, после рассмотрения теории Малиновского о «функциональ­ной необходимости таких институтов, как магия», Парсонс делает следующее осторожное замечание: «...во всех тех случаях, когда элементы неуверенности включаются в преследование эмоцио­нально важных целей, мы вправе ожидать появления если не магии, то по крайней мере, явлений, которые функционально эквивалентны ей» 22.

22 Parsons   Т. Essays in Sociological Theory Pure  and  Applied.  Glencoe, 1949. P. 58.

 

Это положение весьма далеко от собственной теории Малиновского, согласно которой магия выполняет необхо­димую функцию внутри культуры. Она удовлетворяет некоторую определенную потребность, которая не может быть удовлетворена ни одним другим факторам примитивных цивилизации    .

Это удвоенное понятие необходимой функции и незаменимого типа взаимосвязи определенного верования с действием полно­стью исключает понятие функциональных альтернатив.

Фактически понятие функциональных альтернатив, или эквива­лентов, неоднократно возникало во всякой научной дисциплине, принимавшей точку зрения функционального анализа. Оно, например, широко используется в психологии, как великолепно показывает статья Инглиша. В неврологии, на основании экспериментальных и клинических данных Лешли опроверг «предположение о том, что индивидуальные нейроны специализи­руются для выполнения конкретных функций», и вместо этого выдвинул положение о том, что отдельная функция может быть выполнена некоторым множеством альтернативных структур 24.

23 М а 1 i n о w s k у   В. Op. cit. P. 132.

24 Е n g I i s h H. В. Symbolic Versus Functional Equivalents in the Neuroses of Deprivation // Journ. of Abnormal and Social Psychology. 1937. N 32. P. 392; Lash ley K. S. Basic Neural Mechanisms in Behavior // Psychological Review. 1930. N 37. P. 1—24.

 

У социологии и социальной антропологии еще больше оснований для того, чтобы стремиться избегать постулата необходимости данных структур, и для того, чтобы систематически пользоваться понятием функциональных альтернатив и функцио­нальных заменителей. Аналогично тому как неискушенные в науке люди в течение длительного времени ошибочно считали, что «странные» обычаи и верования других обществ являются «простыми предрассудками», так и функционалисты в области общественных наук рискуют совершить ошибку, хотя и противопо­ложного рода, излишне быстро, во-первых, устанавливая функци­ональное или адаптационное значение этих обычаев и верований, и, во-вторых, не видя того, какие иные способы действий исключаются этой приверженностью к данным методам удовлетво­рения тех или иных функций. Так, например, часто некоторые функционалисты с большой легкостью делают вывод о том, что магические или религиозные ритуальные акты и верования являются функциональными, потому что они благотворно влияют на душевное состояние и чувство уверенности верующего. Однако в целом ряде случаев вполне может быть, что эта магическая практика мешает нам увидеть и принять светскую и значительно более адаптивную практику. Как заметил Ф. Л. Уэллс: «Прибитая подкова над дверями во время эпидемии оспы хотя и может поднять дух домочадцев, но, безусловно, не остановит оспу. Такие верования и обряды не выдерживают тех светских тестов, которым их подвергают, и чувство уверенности, даваемое ими, сохраняется лишь постольку, поскольку избегают этих действительных те­стов» 25.

25 W e I I s   F.   L. Social Maladjustments: Adaptive Regression // Handbook of Social Psychology. Clark Un. Press, 1935. P. 880. 398

 

Те из функционалистов, которые, следуя своей теории, обнаруживают последствия подобных символических ритуальных действий только в состояниях сознания индивидуума и которые таким образом приходят к заключению о функциональности магической практики, игнорируют то обстоятельство, что подчас именно эта практика может осуществляться вместо значительно более эффективных видов деятельности. И те теоретики, которые обосновывают необходимость стандартизированных практик или господствующих институтов их положительным влиянием на рост эмоциональной солидарности, должны прежде всего обратить внимание на возможные функциональные заменители этих практик и институтов, а уже потом делать вышеуказанный вывод, ибо факты значительно чаще опровергают, чем подтверждают его.

Итак, из рассмотрения трех функциональных постулатов вытекает несколько основных положений, которыми следует руководствоваться в нашей попытке кодифицировать данный метод анализа.

Во-первых, при разборе постулата функционального единства мы обнаруживаем, что нельзя предполагать полную интеграцию всех обществ. Вопрос об интергрированности общества — это вопрос эмпирического исследования, и решая его, мы должны быть готовыми к тому, что общества обнаружат различные степени интеграции. При рассмотрении особого случая функцио­нальной интерпретации религии мы обратили внимание на то обстоятельство, что, хотя природа человека и может быть исключительно цельной, отсюда не следует, что структура дописьменных обществ аналогична структуре высокодифференцированных «письменных» обществ. Различие степени их однородно­сти — скажем, наличие нескольких различных религий в одном и их отсутствие в другом, — может сделать весьма рискованными переносы выводов с одного на другое. Из критического рассмотре­ния этого постулата следует, что теория функционального анализа должна включать в себя требование спецификации той социаль­ной единицы, которая обслуживается данной социальной функ­цией, равно как и признание того, что явления культуры имеют множество следствий, некоторые из которых являются функцио­нальными, а другие могут быть и дисфункциональными.

Рассмотрение второго постулата универсального функциона­лизма, который утверждает, что все устойчивые формы культуры обязательно являются функциональными, привел нас к ряду других соображений, которые необходимо учесть при систематиза­ции метода функционализма. При этом рассмотрении выявилось, что мы не только должны быть готовыми обнаружить дисфункцио­нальные, равно как и функциональные, последствия этих форм, но и то, что перед теоретиком обязательно встанет трудная проблема разработки метода определения чистого балансового итога последствий того или иного социального явления, если он хочет, чтобы его исследование имело практический характер. Совершен­но очевидно, что заключение эксперта-социолога, основывающее­ся на оценке ограниченного и, может быть, произвольно подобранного ряда возможных последствий того или иного планируемого действия, будет подвержено частым ошибкам и совершенно справедливо будет рассматриваться как имеющее небольшую ценность.

Мы обнаружили, что постулат необходимости содержит два различных положения: одно из них утверждает необходимость определенных функций, и отсюда возникает понятие функциональ­ной необходимости или необходимых функциональных предпосы­лок; второе говорит о необходимости существующих социальных институтов, культурных форм и тому подобное. На основании критического анализа последнего положения нами было сформу­лировано понятие функциональных альтернатив, эквивалентов или заменителей.

Кроме того, распространенность этих трех постулатов, как порознь, так и вместе, является источником часто раздающегося обвинения, согласно которому функциональный анализ необходи­мо связан с определенными идеологическими обязательствами. Так как этот вопрос неоднократно будет возникать перед нами при исследовании других аспектов функционального анализа, лучше будет рассмотреть его сейчас, если мы не хотим, чтобы наше внимание постоянно отвлекалось от аналитических проблем, подлежащих разрешению, призраком некой социальной науки, зараженной идеологией. 26

26 V i n е г   J. Adam Smith and Laissez Faire // Journ. of Political Economy. 1937. N 35. P. 206.

Функциональный анализ как идеология. Консервативность функционального анализа

Многие критики с возрастающей резкостью обвиняли функцио­нальный анализ в том, что какова бы ни была его интеллектуаль­ная ценность, он неизбежно связан с «консервативной» (даже «реакционной») ориентацией. Для некоторых критиков функцио­нальный анализ представляет собой не более чем современную версию доктрины XVIII века о принципиальной и неизменной тождественности общественных и личных интересов. Он рассмат­ривается как секуляризованная версия доктрины, выдвинутой Адамом Смитом, который в своей «Теории морального чувства», например, писал о «гармоническом порядке природы, направляе­мом божественной силой, который обеспечивает благосостояние человека, приводя в действие его индивидуальные склонности».

Отсюда, говорят эти критики, функциональная теория есть просто ориентация консервативного социолога, который защищает суще­ствующий порядок вещей и выступает даже против умеренных изменений. С этой точки зрения, функциональный анализ систематически игнорирует предостережение А. Токвиля о том, чтобы не путать знакомое, привычное с необходимым: «...то, что мы называем необходимыми институтами, зачастую оказывается не более чем институтами, к которым мы привыкли...». Еще следует доказать, что функциональный анализ неизбежно стано­вится жертвой этого милого заблуждения, однако, рассматривая постулат необходимости, мы можем видеть, что этот постулат, если его принять, легко дает основание для такого идеологическо­го обвинения. Мюрдаль является одним из самых недавних и весьма типичных критиков, обвиняющих функциональный анализ в консервативных склонностях: «...если некоторая вещь имеет «функцию», то эта вещь хороша или по крайней мере имеет значение. Термин «функция» имеет смысл только в том случае, если мы будем определять его через некую предположительную цель; если эта цель останется неопределенной или же просто принимается за «интерес общества», содержание которого не уточняется, то хотя возможность индивидуальных расхождений в практических выводах из данной доктрины и будет значитель­ной, все же ее основное направление окажется вполне опреде­ленным: описание социальных институтов с помощью их функций должно вести к консервативной телеологии»27.

Замечания Мюрдаля поучительны не столько из-за их выводов, сколько из-за их предпосылок, ибо, как мы уже отметили, он основывается на двух постулатах из тех, которые так часто принимаются функционалистами для того, чтобы обосновать свое обвинение всего функционального анализа в том, что при характеристике институтов с помощью функций мы неизбежно впадаем в «консервативную телеологию». Но нигде Мюрдаль не ставит под сомнение необходимость самих постулатов. Было бы интересно поставить вопрос, насколько неизбежной окажется консервативная тенденция функционального анализа, если мы избегнем предпосылок Мюрдаля.

Фактически же, если бы функциональный анализ в социологии действительно был связан с телеологией, не говоря уже о консер­вативной телеологии, то он немедленно подвергся бы, и подвергся с полным основанием, еще более резким обвинениям, чем эти, как часто уже происходило с телеологией в истории человеческой мысли. Функциональный анализ подвергся бы reductio ad absurdum. Тогда функциональному анализу была бы уготована судьба Сократа (хотя и по другим причинам), который утверж­дал, что Бог поместил наш рот как раз под носом для того, чтобы мы могли наслаждаться запахом пищи 28.

27 Myrdal   G. An American Dilemma. V. II. N. Y., 1944. P.  1056.

28 Farrington. Science in Antiquity. London. 1936.

 

Либо же, как это было с христианскими теологами, строившими свои аргументы на основе постулата предназначения, функциональный анализ мог бы быть мистифицируем каким-нибудь Бенджамином Франклином, который доказывал, что Бог со всей определенностью выразил «пожелание, чтобы мы выпивали, так как именно Он расположил локтевой сустав таким образом, что мы можем поднести стакан к самому рту и не промахнуться. Да будем поэтому со стаканом в руке благословлять божественную премудрость, благословлять и пить!» Либо же он мог оказаться жертвой более серьезных замечаний, типа замечаний Мишле, который писал: «Как мудро все устроено природой. Как только дитя появляется в мир, оно находит мать, готовую заботиться о нем». Подобно всякой иной системе мысли, граничащей с телеологией, функциональный анализ в социологии, хотя он и стремится не вступать на эту трудную и бесплодную территорию, постоянно оказывается перед опасностью сведения к абсурду, коль скоро он принимает постулат, согласно которому все существующие социальные структуры являются необходимыми для выполнения определенных функциональных потребностей.

Радикальность функционального анализа

Достаточно интересно отметить, что другие наблюдатели пришли к выводам, прямо противоположным тому обвинению функционального анализа, согласно которому он по своей природе связан со взглядом, утверждающим, что все, что есть, так и должно и быть и что мы живем в лучших из всех возможных миров. Эти наблюдатели, Ла Пьер например, полагают, что функциональный анализ по своей природе представляет собой метод, который критичен по своему мировоззрению и прагматичен в своих оценках: «Имеется... значительно более глубокий смысл, чем это может показаться на первый взгляд, в определенном сдвиге, произошедшем в общественных науках, от структурных описаний к функциональному анализу. Данный сдвиг знаменует собою разрыв с социальным абсолютизмом и морализмом христианской теологии. Если важным аспектом любой социальной структуры является ее'функция, то из этого следует, что никакая структура не может оцениваться только сама по себе. На практике это значит, например, что патриархальная семейная система будет иметь положительное значение с точки зрения коллектива лишь в той мере, в какой она удовлетворяет коллективным целям. Как социальная структура, сама по себе она не имеет никакой внутренне присущей ей ценности, так как ее функциональная ценность каждый раз будет варьироваться в зависимости от времени и места.

Функциональный подход к коллективному поведению, несо­мненно, оскорбит всех тех, кто верит, что специфические социопсихологические структуры имеют внутреннюю ценность сами по себе. Таким образом, для тех, кто верит, что церковная служба хороша уже потому, что она — церковная служба, утверждения, что некоторые церковные службы представляют собой формальные обряды, лишенные всякого религиозного значения, что другие службы сравнимы по своим функциям с театральными представлениями и что, наконец, имеются и такие службы, которые оказываются своеобразной формой увеселения и поэтому сравнимы с пьяными пирушками, — все эти утвержде­ния покажутся оскорбительными нападками на честность приличных людей или же по крайней мере бреднями безумца» 29

29 La   Piere   R. Collective Behavior. N. Y., 1938. P. 55—56. 402

 

Тот факт, что функциональному анализу могут приписываться прямо противоположные идеологические ориентации, свидетель­ствует о том, что по своей природе он не является ни консерва­тивным, ни радикальным. На этом основании можно считать, что функциональный анализ внутренне не связан с какой-то опреде­ленной идеологией, хотя, как и любая другая форма социологиче­ского анализа, он может быть соединен с любой из большого числа идеологических ценностей. Не впервые из некоторой теоретической ориентации в социальных науках или в социальной философии извлекались прямо противоположные идеологические следствия. Поэтому представляется целесообразным исследовать наиболее яркие примеры таких теорий, в которых социологические и методологические концепции явились предметом самых различ­ных идеологических обвинений, и сравнить их, насколько это возможно, с функциональным анализом. Сравнимый случай дает нам диалектический материализм, и его протагонистами в нашей работе будут историк экономики, социальный философ и профес­сиональный революционер К. Маркс и его ближайший друг и помощник Ф. Энгельс.

 

 

Идеологические ориентации ди­алектического материализма

Сопоставимые идеологические ориентации функционального анализа

1. Мистификация, которую пре­терпела диалектика в руках Гегеля, отнюдь не помешала тому, что именно Гегель первый дал исчерпывающую и созна­тельную картину ее общих форм движения. У Гегеля диа­лектика стоит на голове. Надо поставить ее на ноги, чтобы вскрыть под мистической обо­лочкой рациональное зерно 2. В своей мистифицированной   форме   диалектика   стала   немецкой   модой,   так   как   казалось,   будто   она   прославляет   существующее   положение   вещей. 3. В своем рациональном виде   диалектика внушает буржуазии   и    ее    доктринерам-идеологам   лишь   злобу   и   ужас,   так   как   в позитивное понимание существующего она  включает  в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели. 4. «Каждую осуществленную форму она рассматривает в движении, следовательно, так­же и с ее преходящей стороны, она ни перед чем не преклоня­ется и по самому существу своему критична и революци­онна» 30. 30  Marx   К. Capital. V. I. Chicago,  1906. P. 25-26. 5. «...Все общественные поряд­ки, сменяющие друг друга в хо­де истории, представляют собой лишь преходящие ступени бе­сконечного развития человече­ского общества от низшей сту­пени к высшей. Каждая ступень необходима и, таким образом, имеет свое оправдание для того времени и для тех условий, которым она обязана своим происхождением. 6. Но она становится непрочной и лишается своего оправдания перед лицом новых, более высо­ких условий, постепенно разви­вающихся в ее собственных недрах. Она вынуждена усту­пить место более высокой сту­пени, которая в свою очередь также приходит в упадок и гиб­нет.   7. На всем и во всем видит она (диалектика. — прим. перев.) печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме непрерывного про­цесса возникновения и уничто­жения, бесконечного восхожде­ния от низшего к высшему... У нее, правда, есть и консерва­тивная сторона: каждая данная ступень развития познания и общественных отношений оп­равдывается ею для своего времени и своих условий, но не больше. Консерватизм этого способа понимания относите­лен, его революционный ха­рактер абсолютен — вот един­ственное абсолютное, признава­емое диалектической филосо­фией.

1. Некоторые функционалисты-аналитики безо всяких основа­ний предполагают, что все су­ществующие социальные струк­туры выполняют необходимые социальные функции. Все это — слепая вера, мистицизм, если хотите, а не окончатель­ный результаты основательного и систематического исследова­ния. Данный постулат должен быть не унаследован, а при­обретен в процессе реального исследования,  для  того чтобы он мог быть принятым учеными в общественных науках.   2. Три постулата функциональ­ного единства, универсальности и    необходимости    составляют   некоторую   систему   предпосылок, которая неизбежно приводит к прославлению существующего порядка вещей.   3. В своих эмпирически направленных и аналитически точных формах   функциональный   анализ зачастую вызывает подозрения  тех,   кто  считает  существующие социальные структуры   вечными   и   неизменными. Эта более точная форма функционального анализа включает в    себя    не    только    изучение функций  существующих   социальных    структур,    но    также   и изучение их дисфункций для индивидуумов,       занимающих различное социальное положение, для подгрупп или социальных    прослоек    и    для    более   широких  обществ.   В   качестве временной   гипотезы,   как   мы увидим ниже, эта версия функционального анализа принимает,   что   если    чистый   баланс совокупности   следствий   существующей социальной структуры окажется определенно дисфункциональным, то тогда возникает  сильное  и  настойчивое давление,  ставящее  своей   целью изменение этой структуры. Возможно,   хотя   это   еще   не установлено,   что   по  достижению определенной критической точки это давление неизбежно   приведет   к   более   или   менее предопределенным направлениям социальных изменений.   4.             Хотя  функциональный   анализ    часто сосредоточивается скорее  на  статике социальной структуры,    чем    на   динамике социального изменения, все же это обстоятельство не является присущим данному типу анали­за. Обращая внимание на дис­функции, точно так же как на функции, этот способ анализа может выявить не только осно­вы социальной стабильности, но и потенциальные источники социального изменения. Выра­жение «исторически развитые формы» весьма полезно пото­му, что оно может напомнить нам, что социальные структуры, как правило, претерпевают от­четливые изменения. Остается обнаружить те давления, кото­рые производят изменения раз­личных типов. В той мере, в какой функциональный ана­лиз полностью концентрируется на функциональных следстви­ях, он склоняется к ультра­консервативной идеологии; в той же мере, в какой он обра­щается только к функциональ­ным следствиям, он склоняется к ультрарадикальной утопии. В сущности же, он не радика­лен и не консервативен. 5. Вынужденные признать, что социальные структуры находят­ся в процессе постоянного изме­нения, функционалисты-анали­тики тем не менее должны исследовать взаимозависимые и часто взаимоподдерживающие элементы социальной структуры. Как правило, оказы­вается, что большинство об­ществ интегрированы в такой степени, что многие, если не все, их отдельные элементы взаимно согласуются друг с другом. Социальные структуры не представляют собой случай­ного набора атрибутов, но эти атрибуты взаимосвязаны и ча­сто взаимно поддерживают друг друга. Признание этого факта отнюдь не означает нек­ритического принятия каждого status quo; не признать его — означает подвергнуться иску­шениям радикального утопиз­ма.   6. Напряжение  и  деформации в  социальной  структуре, которые   накапливаются   как   дисфункциональные следствия существующих    элементов    этой структуры, не замыкаются с по­   мощью соответствующего социального планирования в какой-то небольшой  ее части, но со   временем приводят к разрушению   институтов   и   фундаментальным социальным изменениям. Когда эти изменения выходят     за     пределы     некоторой критической точки, определить   которую  бывает  затруднительно,   то   принято   говорить,   что возникла новая социальная система.   7. Однако   мы   вновь   и   вновь вынуждены  повторять,  что   ни изменение   само   по   себе,   ни   статичность   сама   по   себе   не могут быть предметом исследований аналитика-функционалиста.   Когда  мы   рассматриваем ход всемирной истории, то можно достаточно ясно видеть, что все основные социальные структуры со временем либо постепенно    изменяются,    либо    же внезапно прекращают свое существование. И в том и в другом   случае   они   не   являются вечно устойчивыми и неподдающимися изменению. Но в некоторый данный момент наблюдения   любая   такая   социальная структура   может   быть  достаточно    хорошо    приспособлена как к субъективным ценностям многих или большинства лю­дей, входящих в нее, так и к тем объективным обстоятельствам, с которыми она сталкивается. Признать это обстоятельство — означает быть верным фак­там, а не предвзятой идеологии. И в равной мере, если при наблюдении социальной струк­туры обнаружится, что она поте­ряла связь с потребностями людей или со столь же устойчи­выми условиями действия, то и это должно быть признано. Только тот, кто посмеет приз­нать как то, так и другое, может быть функционалистом-аналитиком.

 

Это систематическое сравнение идеологических ориентации диалектического материализма и функционального анализа по одним и тем же вопросам приводит нас к выводу о том, что функциональный анализ, как и диалектика, отнюдь не необходимо связан со специфическими идеологическими тенденциями. Это не значит, что такого рода тенденции в скрытой форме не присутству­ют в работах по функциональному анализу. Но эта идеологиче­ская направленность представляется скорее внешней, чем внут­ренней характеристикой функциональной теории. Здесь, как и в других областях интеллектуальной деятельности, возможность злоупотребления чем-то не исключает возможности его примене­ния. Критически пересмотренный функциональный анализ явля­ется нейтральным по отношению к основным идеологическим системам. В этой мере и только в этом ограниченном смысле он подобен тем теориям или инструментам физических наук, которые индифферентны к их использованию противоположными группами и в целях, которые часто не входили в намерения ученых.

Идеология и функциональный анализ религии

И в данном случае было бы весьма поучительным рассмотреть, хотя бы кратко, дискуссии, возникающие в связи с проблемой функции религии, для того чтобы показать, как логика функцио­нального анализа принимается людьми, которые во всех осталь­ных отношениях занимают противоположные позиции.

Вопрос о социальной роли религии, безусловно, не является новым, он неоднократно поднимался на протяжении веков. Все наблюдатели, занимавшиеся этим вопросом, сходились на том, что религия представляет собою институционализированное средство социального контроля. Эта точка зрения выражается и в учении Платона о «благородной лжи», и во мнении Аристотеля, что религия «стремится убедить массу», и в аналогичном суждении Полибия, согласно которому «массы... могут быть управляемы только с помощью страха и ужаса перед таинственным и тра­гичным». Если Монтескье говорит о римских законодателях, что они стремились «внушить народу, который не боялся ничего, страх перед богами и использовать этот страх для того, чтобы вести этот народ туда, куда они пожелают», то Джавахарлал Неру отмечал на основе своего собственного опыта, что «единственными книгами, которые британские чиновники от всей души рекомендо­вали (политическим заключенным в Индии), были религиозные книги или романы. Удивительно, как близка сердцу британского правительства религия и как беспристрастно оно поощряет все ее виды». Существует, как можно видеть, древняя и прочная традиция мысли, утверждающая в той или иной форме, что религия служит тому, чтобы управлять массами. Представляется также, что способы выражения этой основной идеи дают нам ключ к идеологическим установкам того или иного мыслителя.

Как обстоит дело с современным функциональным анализом религии? В своем критическом анализе нескольких главных современных теорий в социологии религии Парсонс суммирует некоторые из основных выводов по вопросу о «функциональном значении религии»: «...если моральные нормы и чувства, их поддерживающие, имеют такое первостепенное значение, то с помощью каких механизмов, отличных от внешних процессов принуждения, они сохраняются в обществе? По мнению Дюркгей-ма, именно религиозный ритуал имел важнейшее значение как механизм выражения и укрепления тех чувств, которые чрезвы­чайно существенны для институционной интеграции общества. Эта точка зрения, как это ясно видно, близка ко взглядам Малиновского относительно значения похоронных церемоний как некоторого механизма, вновь утверждающего солидарность груп­пы в связи с тяжелым эмоциональным напряжением. Таким образом, Дюркгейм выявил в более резкой форме по сравнению с Малиновским некоторые аспекты специфических отношений между религией и социальной структурой и к тому же показал новую функциональную перспективу данной проблемы, постольку поскольку он применил ее к обществу как целому, абстрагируясь от конкретных ситуаций эмоционального напряжения и нагрузки на индивидуума».

И опять же, суммируя существенное открытие одного из главных сравнительных исследований в области социологии религии, Парсонс замечает, что, «может быть, самой поразитель­ной чертой анализа религии Вебером является доказательство теснейшей связи между вариациями социально санкциониро­ванных    ценностей    и    целей    светской   жизни    и    вариациями в   господствующей   религиозной   философии   великих   цивилиза­ций» 31.

Аналогичным образом при исследовании роли религии среди расовых и этнических меньшинств в США Дональд Янг отмечает тесную связь между их «социально санкционированными целями и ценностями в светской жизни» и их «доминирующей религиозной философией»: «Одной из функций, которую призвана выполнить религия некоторого меньшинства, может быть функция примире­ния с низким социальным статусом данного меньшинства и дискриминационными последствиями этого статуса. Доказатель­ства того, что религия выполняет эту функцию, могут быть обнаружены среди всех американских этнических меньшинств. С другой стороны, религиозные институты могут развиваться таким образом, что они будут побуждать и поддерживать восстания против низкого социального статуса. Так, индейцы-христиане, за некоторым исключением, оказываются более послушными, чем индейцы-язычники. Особые культы, объединяю­щие как христианские, так и языческие элементы, были обре­ченными на неудачу попытками выработать способы религиозного выражения, пригодные для индивидуальных и групповых обстоя­тельств. Один из этих культов («танец призрака») с его учением о наступлении тысячелетней эры свободы от белого человека поощрял восстания. Христианство у негров, несмотря на то что в нем поощрялась словесная критика существующего порядка, подчеркивало вместе с тем необходимость принятия горестей этого мира в надежде на лучшие времени в потусторонней жизни. Многочисленные варианты христианства и иудаизма, принесенные иммигрантами из Европы и Мексики, несмотря на наличие общих националистических элементов, точно так же делали упор скорее на последующем вознаграждении за земные страдания, чем на непосредственном немедленном действии» 32.

31  Р а г son s Т. Op. cit. P. 61, 63.

32 Young D. American Minority Peoples. N. Y., 1937. P. 204. См. также: Simpson G. E., Yinger J. M. Racial and Cultural Minorities. N. Y., 1953. P. 522—530.

 

Эти разнообразные и рассеянные замечания, заметно различ­ные по своему идеологическому происхождению, обнаруживают сходство по некоторым основным моментам.

Во-первых, все они рассматривают последствия конкретных религиозных систем для господствующих чувствований, для определения ситуации и действия. Наблюдается весьма большая степень согласованности мнений о том, каковы эти последствия. Ими считаются: укрепление господствующих моральных норм, покорное принятие этих норм, сдерживание честолюбий и откла­дывание вознаграждения (если того требует религиозная доктри­на) и тому подобное. Однако, как замечает Янг, при опреде­ленных условиях религии могут провоцировать восстания, или же, как показал Вебер, религии выступали как факторы, мотивирую­щие и направляющие поведение большого количества мужчин и женщин, ставящих своей целью видоизменение социальной структуры. Поэтому было бы неверно заключать, что все религии и повсюду имели только одну функцию, а именно — создавать апатию масс.

Во-вторых, марксистская точка зрения имплицитно, а функци­онализм явно утверждают следующее основное положение: системы религии влияют на поведение, они не просто эпифеноме­ны, но частично независимые детерминанты поведения, ибо, по-видимому, отнюдь не безразлично, примут или не примут «массы» некоторую религию, как не безразлично, принимает или не принимает человек опиум.

В-третьих, как предшествующие, так и марксистские теории рассматривают дифференциальные последствия религиозных ве­рований и ритуалов для различных подгрупп и слоев в обществе, например, для «масс» точно так же как это делает немарксист Дональд Янг. Функционалист, как мы видели, не обязательно должен исследовать последствия той или иной религии для общества в целом.

В-четвертых, начинает складываться мнение, что функциона­листы с их акцентированием того, что религия представляет собой некий социальный механизм для «укрепления чувств, имеющих чрезвычайно существенное значение для институционной интегра­ции общества», могут и не отличаться значительно по их концептуальному аналитическому аппарату от марксистов. Пос­ледние, как мы видим, превратили метафору «Религия — опиум народа» в нейтральную констатацию социального факта и ут­верждают, что религия действует в качестве некого социального механизма, имеющего целью укрепить определенные светские, равно как и священные, чувства   среди верующих.

Различие во взглядах появляется только тогда, когда речь заходит об оценке этого факта, принимаемого обеими теориями. В той мере, в какой функционалисты говорят только об «институци­онной интеграции», не исследуя различные следствия интеграции, осуществляемой вокруг различных типов ценностей и интересов, они ограничивают себя чисто формальной интерпретацией, ибо интеграция является явно формальным понятием. Общество может быть интегрировано вокруг норм строгой кастовости, регламентации и покорности подчиненных социальных слоев, как оно может быть интегрировано вокруг норм открытой мобильности широких областей самовыражения и независимости суждений среди социальных слоев, временно занимающих низшее положе­ние. И в той мере, в какой марксисты утверждают, безо всяких ограничений, что все религии и повсюду, безотносительно к их доктринальному содержанию и организационным формам, явля­ются «опиумом» для массы, они также склоняются к чисто формальной интерпретации, которая не предусматривает возмож­ности того, как мы это видим в цитате из Янга, что конкретные религии в конкретных социальных структурах скорее активизиру­ют, чем усыпляют массы. Отсюда, именно в оценке этих функций религии, а не в логике анализа, порывают друг с другом марксисты и функционалисты. И именно с оценками вливается идеологическое содержание в сосуды функционализма. Сами же эти сосуды остаются нейтральными к их содержимому и в равной степени могут служить для хранения как идеологического яда, так и идеологического нектара.

Логика процедуры. Распространенность функциональной ориентации.

Конечно, функциональная ориентация не является новой и не ограничивается общественными науками. На социологической сцене она появилась относительно поздно, если сопоставлять с ее ранним и широким распространением в целом ряде других дисциплин.

Центральная идея функционализма, выраженная в практике объяснения фактов путем установления их значения для больших структур, частью которых они являются, может быть найдена, по существу, во всех науках о человеке: в биологии и физиологии, психологии, экономике и юриспруденции, антропологии и социоло­гии. Распространенность функционального мировоззрения сама по себе не гарантирует его научной ценности, хотя и говорит о том, что накопленный опыт побудил принять эту ориентацию всех наблюдателей-исследователей человека как биологического орга­низма, как психологического субъекта действия, члена общества и носителя культуры.

Более существенным является то, что опыт, накопленный ранее другими науками, может предоставить в наше распоряжение полезные методологические модели для функционального анализа в социологии. Использовать каноны аналитической процедуры этих, зачастую более точных дисциплин отнюдь не означает полностью принять их специфические концепции и методики. Воспользоваться логикой исследования, успешно применяемой в биологии, не означает вновь вернуться к принятию бесполезных по большей части аналогий и гомологии, которые в течение такого длительного времени зачаровывали последователей организмиче-ской социологии. Исследовать методологические рамки биологиче­ской науки не означает принять понятия, характеризующие специфический предмет этой науки.

Логическая структура эксперимента, например, не отличается в физике, химии или психологии, хотя их субстанциональные гипотезы (гипотезы, относящиеся к их специфическим предметам исследования. — Прим. перев.), технические средства, основные понятия и практические трудности могут весьма сильно отличать­ся друг от друга. Точно так же заменители эксперимента в   антропологии,   социологии   или   биологии    —    планомерное, организованное наблюдение, сравнение и метод «различий» — не отличаются по своим логическим структурам.

Обращаясь к краткому рассмотрению кэнноновской логики исследования в физиологии, мы стремимся поэтому найти некую методологическую модель, которая может оказаться полезной и для социологии, но мы не принимаем неудачных гомологии Кэннона между структурами биологических организмов и обще­ства. Логика исследования в физиологии, по Кэннону, выглядит приблизительно следующим образом. Принимая основную идею Клода Бернара, Кэннон вначале указывает, что организм требует относительной устойчивости и постоянства. Тогда одна из задач физиолога состоит в том, чтобы дать «конкретное и детальное объяснение способов обеспечения устойчивых состояний орга­низма». Рассматривая эти «конкретные и детальные» объяснения, приводимые Кэнноном, мы видим, что общая манера их построений оказывается неизменной безотносительно к тому, какую специфическую поблему он рассматривает. Характерное построение объяснения у Кэннона выглядит следующим образом: «Для того чтобы кровь... служила в качестве циркулирующей среды, выполняющей различные функции некоторого всеобщего переносчика питательных веществ и шлаков... должны быть некие механизмы, удерживающие кровь в сосудистой системе всякий раз, как возникает опасность ее утечки». Или же, беря другое положение: «Для того чтобы сохранить существование клетки, необходимо, чтобы... кровь с достаточной скоростью приносила к живым клеткам  (необходимые) запасы кислорода».

Установив потребности органической системы, Кэннон затем переходит к детальному описанию различных механизмов, с по­мощью которых удовлетворяются все эти требования (например, те сложные изменения, которые приводят к образованию тромба: местное сжатие пораненного сосуда, приводящее к уменьшению интенсивности кровотечения, ускоренное образование тромба благодаря выделению адреналина и его действию на печень и т. д.), или же он описывает различные биохимические устройства, которые обеспечивают нужный запас кислорода в нормальном организме и те компенсационные процессы, которые имеют место тогда, когда одно из этих устройств перестает действовать нормально.

В общей форме логика функционального подхода в биологиче­ских науках включает следующую взаимосвязанную последова­тельность шагов. Во-первых, устанавливаются определенные функциональные требования организма, которые должны быть удовлетворены, чтобы организм мог выжить или действовать с некоторой степенью эффективности. Во-вторых, имеется конкрет­ное и детальное описание механизмов (структур и процессов), с помощью которых происходит типичное удовлетворение этих требований в «нормальных» случаях. В-третьих, если некоторые из типичных механизмов для удовлетворения этих требований нарушены или функционируют неадекватно, наблюдатель чувствует необходимость найти компенсирующие механизмы (если таковые имеются), которые выполняют необходимые функции. В-четвертых, во всем вышеизложенном подразумевается, что существует детальное описание структуры, для которой выполня­ются функциональные требования, равно как детальное описание механизмов, с помощью которых выполняется функция.

Логика функционального анализа столь прочно установилась в биологических науках, что вышеприведенные правила принима­ются почти как нечто само собой разумеющееся. В социологии нет столь четко разработанной логики функционального анализа. Здесь не существует единого мнения о том, какой должна быть схема исследования. Для одних анализ состоит в установлении эмпирических взаимоотношений между «частями» социальной системы; для других — в выявлении «ценности для общества» некоторой социально стандартизированной практики или соци­альной организации; для третьих — в детальных описаниях целей формальных социальных организаций.

Исследование разнообразных методов проведения функцио­нального анализа в социологии приводит нас к выводу, что социологи в отличие, скажем, от физиологов, как правило не обладают операционно рациональной процедурой исследования, не собирают необходимых данных систематическим образом, не применяют одинаковых критериев истинности. Иными словами, мы находим в физиологии некоторую совокупность стандартных понятий, методик и схем, характеризующих метод функционального анализа, в то время как в социологии мы наталкиваемся на конгломерат понятий, методик и схем, которые зависят, как подчас кажется, от интересов и вкусов отдельных социологов. Конечно, это различие между двумя науками связано — и, может быть, в значительной степени — с различиями в характере данных, исследуемых физиологами и социологами. Относительно большие возможности для постановки экспериментов в физиоло­гии, как очень хорошо известно, едва ли существуют в социологии. Но это вряд ли объясняет систематическое упорядочение процедур исследования и концептуального аппарата, которое мы наблюдаем в одном случае, и разрозненный, часто нескоординированный и нередко ошибочный характер этих процедур и аппарата в функци­ональной социологии.

Парадигма для функционального анализа в социологии

В качестве первого опытного шага в направлении кодификации функционального анализа в социологии предлагается парадигма понятий и проблем, которые являются центральными для данного подхода. Как скоро станет ясным, основные компоненты данной схемы возникли в ходе предыдущего изложения из критического рассмотрения терминологии, постулатов, понятий и идеологиче­ских ориентации, приписываемых функциональному анализу. В схеме они собраны вместе в компактной форме, что позволяет одновременно рассматривать основные требования функциональ­ного анализа и помогает исследователю вносить коррективы в выдвигаемые им интерпретации, чего трудно достичь, когда понятия разбросаны и скрыты в длинных рассуждениях. Данная парадигма дает нам основное ядро понятий, методик и выводов функционального анализа.

Прежде всего необходимо отметить, что парадигма не представляет собой ряд категорий, которые вводятся заново; это скорее кодификация тех понятий и проблем, которые представали перед нами в ходе критического анализа имеющихся исследований и теорий в функциональном анализе. (Обращение к предыдущим разделам этой главы покажет, что в них были заложены основания для включения в парадигму каждой категории.)

1. Явление (явления), которому приписываются   функции

Все социологические явления могут подвергаться — а многие из них и были подвергнуты — функциональному анализу. Основное требование состоит в том, чтобы объект анализа представлял стандартизованное (т. е. типизированное, повторяю­щееся) явление, такое, как социальные роли, институционные типы, социальные процессы, культурные стандарты, эмоциональ­ные реакции, выраженные в соответствии с нормами данной культуры, социальные нормы, групповые организации, социальные структуры, средства социального контроля и т. д.

Основной вопрос: что должно входить в протокол наблюдения данного явления, если оно должно быть подвергнуто систематиче­скому функциональному анализу?

2. Понятия субъективных предпосылок (мотивы, цели)

На некотором этапе функционального анализа мы неизбежно прямо или косвенно обращаемся к представлениям о мотивах деятельности индивидов, включенных в исследуемую систему. Как показало предыдущее изложение, эти понятия субъективных склонностей часто ошибочно отождествляются со связанными с ними, но отличными от них понятиями объективных последствий некоторого мнения, убеждения и поведения.

Основной вопрос: в каких типах аналитических исследований достаточно брать наблюдаемые мотивации как первичные факты, как данные, и в каких их следует рассматривать как проблема­тичные, производные из других данных?

3. Понятия объективных (функции,   дисфункции) последствий

В современных истолкованиях понятия «функция» существует

 

два типа неточностей:

1)            тенденция    ограничивать    социологические    наблюдения позитивными вкладами социологического явления в социальную или культурную систему;

2)            тенденция путать субъективную категорию мотива с объективной категорией функции.

Для устранения этой путаницы требуются соответствующие концептуальные разграничения.

Первая проблема требует понятия множественности послед­ствий и чистого балансового итога совокупности последствий.

Функции — это те наблюдаемые последствия, которые способствуют адаптации или приспособлению данной системы.

Дисфункции — это те наблюдаемые последствия, которые уменьшают приспособление или адаптацию системы. Существует также эмпирическая возможность нефункциональных послед­ствий, которые просто безразличны для рассматриваемой системы.

В любой данный момент явление может иметь как функцио­нальные, так и дисфункциональные последствия. Это ставит перед нами трудную и важную проблему развития принципов определе­ния чистого итогового баланса совокупности последствий (это, конечно, особенно важно при использовании функционального анализа для направления, формирования и проведения политики).

Вторая проблема, возникающая при неточном употреблении понятия мотивов и функций, требует от нас введения понятийного разграничения между случаями, в которых субъективные цели совпадают с объективными последствиями, и случаями, когда они расходятся.

Явные функции — это те объективные последствия, которые вносят свой вклад в регулирование или приспособление системы и которые входили в намерения и осознавались участниками системы.

Латентные функции, соответственно, те объективные послед­ствия, которые не входили в измерения и не были осознаны.

Основной вопрос: каковы результаты превращения ранее скрытых функций в явные функции (включая проблему роли знания в человеческом поведении и проблемы «манипуляции» человеческим поведением)?

4. Понятия социальной обслуживаемой  функцией единицы

Мы уже видели те трудности, которые возникают при ограничении анализа функциями, выполняемыми для «общества» в целом, поскольку явления могут быть функциональными для одних индивидов и подгрупп и дисфункциональными для других.

Необходимо поэтому рассматривать некоторую совокупность единиц, для которых явление имеет предназначенные последствия: индивиды, занимающие различный статус, подгруппы, большие социальные системы и культурные системы (терминологически это предполагает понятия психологической функции, групповой функ­ции, социетальной функции, культурной функции и т. д.).

5. Понятие функциональных требований (потребности, предпосылки существования)

Функциональный анализ и всякое исследование, с ним связанное, предполагает подразумеваемое или явно выраженное понятие функциональных требований рассматриваемой системы. Как отмечалось в другой работе33, это понятие является одним из самых туманных и наиболее спорных с точки зрения эмпирическо­го содержания в функциональной теории. При социологическом употреблении оно часто оказывается либо тавтологией, либо определяется постфактум. Имеется тенденция ограничивать его содержание условиями «выживания» данной системы; имеется тенденция, как у Малиновского, включать в это понятие как социологические, так и биологические «потребности».

33 Merton    R.    К.    Discussions    on theory» // ASR. 1949. N 13. P. 164—168.  Parsons    «Position    of    sociological

Отсюда возникает трудная проблема установления типов функциональных требований (всеобщих vs. специфических) и методов проверки теоретических предположений относительно данных требований. Основной вопрос: что необходимо для установления законно­сти применения такой переменной, как «функциональное требова­ние», в ситуации, где невозможно строгое экспериментирование?

6. Понятие механизмов,   через    которые   вы­полняются  функции

Функциональный анализ требует «конкретного и детального объяснения механизмов», с помощью которых выполняется функция. Это относится не к психологическим, а к социальным механизмам (т. е. разделение по ролям, обособление институцио­нальных требований, иерархическое расположение ценностей, социальное разделение труда, ритуалы и церемонии и т. д.).

Основной вопрос: имеется ли в нашем распоряжении полный перечень социальных механизмов, аналогичный, скажем, обшир­ному перечню психологических механизмов? Каковые методологи­ческие проблемы, связанные с различением действий этих социальных механизмов?

7. Понятие функциональных альтернатив (функциональных эквивалентов или заме­нителей)

Как мы уже установили, если мы отказываемся от необосно­ванного положения о функциональной необходимости конкретных социальных структур, то мы испытываем потребность в некотором понятии функциональной альтернативы, эквивалента или замени­теля. Это ставит перед нами проблему определения диапазона изменчивости явлений, оставаясь в котором, они могут выполнять определенную функцию. Этот диапазон вносит подвижность в застывшую картину существующего и неизбежного.

Основной вопрос: поскольку научное доказательство эквива­лентности предполагаемых функциональных альтернатив требует в идеальном случае строго поставленного эксперимента и посколь­ку это часто практически неосуществимо в крупномасштабных социологических ситуациях, то какие практические методики исследования смогли бы наиболее полно заменить логику эксперимента?

8. Понятия структурного контекста (или ограничивающего  влияния  структуры)

Диапазон вариаций в явлениях, при которых они могут выполнять соответствующие функции в социальной структуре, не является беспредельным. Взаимозависимость элементов социаль­ной структуры ограничивает фактические возможности изменений или функциональных альтернатив. Понятие ограничивающего влияния структуры соответствует в сфере социальных структур тому, что Гольденвейзер назвал «принципом ограниченных возможностей» в широком смысле. Непонимание значения взаимо­зависимости и ограничивающего воздействия структуры ведет к утопическому мышлению, в котором молчаливо предполагается, что определенные элементы социальной системы могут быть устранены, не повлияв при этом на всю систему. Взаимозависи­мость и влияние структуры признается как марксистами (напри­мер, Марксом), так и немарксистами (Малиновским).

Основной вопрос: насколько данный структурный контекст ограничивает диапазон вариаций явлений, в котором они могут эффективно удовлетворять функциональные требования? Можно ли найти при условиях, которые еще следует определить, некоторую неопределенную сферу, в которой любая из широкой совокупности альтернатив будет выполнять данную функцию?

9. Понятие динамики и изменения

Мы отмечали, что функциональный анализ имеет тенденцию сосредоточивать внимание на статике социальной структуры и пренебрегать изучением структурных изменений.

Такое подчеркивание статики не является внутренне присущим теории функционального анализа. Подчеркивание статического момента в данной теории возникает как побочное следствие того, что ранние функционалисты-антропологи выступили против пред­шествующей тенденции в антропологии писать надуманные истории дописьменных обществ. Эта практика, полезная в то время, когда она впервые была применена в антропологии, принесла вред, когда она была перенесена в работы некоторых социологов-функционалистов.

Понятие дисфункции, которое связано с напряжением, при­нуждением, давлением на структурном уровне, дает некоторый аналитический метод изучения динамики и изменений. Каким образом наблюдаемые дисфункции могут иметь место в конкрет­ной социальной структуре, не вызывая ее нестабильности? Создает ли накопление напряженности и деформаций в социаль­ной системе некоторую силу, которая стремится направить изменения таким образом, чтобы они приводили к уменьшению напряженности?

Основной вопрос: сосредоточивая преимущественное внимание на понятии социального равновесия, не игнорируют ли тем самым функциональные аналитики явление социального неравновесия? Какие находящиеся в нашем распоряжении методики позволяют социологу более точно определять накопление напряжений и деформаций в социальной системе? В какой мере знание структурного контекста позволит социологу предвидеть наиболее вероятные направления социальных изменений?

10. Проблемы, связанные с установлением достоверности положений функционально­го  анализа

При изложении парадигмы мы неоднократно привлекали внимание читателя к тем специфическим моментам в гипотезах, наблюдениях, характеристиках, связанных с функциональным анализом, достоверность которых должна быть установлена. Установление истинности тех или иных положений данной теории требует прежде всего разработки строгих методик анализа, приближающихся, насколько возможно, к логике эксперименталь­ного исследования. Это требует систематического рассмотрения всех возможностей и недостатков сравнительного функционально­го анализа  (как межкультурного, так и межгруппового).

Основной вопрос: в какой степени функциональный анализ ограничен трудностью определения адекватных выборок социаль­ных систем, которые могут быть подвергнуты сравнительному (квазиэкспериментальному) изучению?

 

11. Проблемы идеологического функционального  анализа знания

Ранее подчеркивалось, что функциональный анализ не явля­ется органически связанным с определенной идеологической позицией. Это не противоречит факту, что отдельные работы этой школы и отдельные гипотезы, выдвигаемые функционалистами, могут играть определенную идеологическую роль. Тогда специфи­ческой проблемой социологии знания становится: в какой степени социальная позиция социолога-функционалиста (т. е. его отноше­ние к «клиенту», финансирующему исследование) повлияла на саму постановку проблемы, на его предположения и понятия, заставила его игнорировать возможные выводы из находящихся в его распоряжении данных?

Основной вопрос: как определить идеологическую окраску функционального анализа и в какой мере некоторая специфиче­ская идеология связана с основными положениями, принимаемы­ми социологами? Связаны ли эти положения со статусом и ролью социолога в исследовании?

Прежде чем мы приступим к более детальному исследованию некоторых частей этой парадигмы, давайте выясним, каким образом могла бы быть она использована, ибо можно умножать таксономии понятий до бесконечности, никак не влияя на решение задач, стоящих перед социологическим анализом. Каковы же тогда цели парадигмы и как ею можно будет пользоваться?

Цель парадигмы

Первая и основная цель данной парадигмы — дать... система­тическое руководство для адекватного и плодотворного примене­ния функционального анализа. Эта цель, очевидно, предполагает, что данная парадигма содержит некоторый минимальный набор понятий, с которыми должен оперировать социолог для того, чтобы осуществить правильно построенный функциональный анализ. Очевидно также, что данная парадигма время от времени может использоваться и для критической оценки работ в области функционального анализа. Таким образом, она должна служить в качестве компактного, сокращенного руководства для проведе­ния исследований в области функционального анализа и для оценки достоинств и недостатков ранее проделанных исследова­ний. Недостаток места позволяет нам рассмотреть применение лишь части парадигмы для критической оценки отобранных в данных целях исследований.

Во-вторых, парадигма должна подводить нас непосредственно к постулатам и (часто молчаливо принимаемым) предположени­ям, лежащим в основе функционального анализа. Как мы уже обнаружили в первых разделах этой главы, некоторые из этих гипотез имеют очень большое значение, другие — несущественны и без них можно обойтись, и, наконец, третьи оказываются сомнительными и даже вводящими в заблуждение.

В-третьих, парадигма пытается сделать социолога восприимчи­вым не только к узко научному значению различных типов функционального анализа, но и к их политическим, а иногда и к идеологическим следствиям. В парадигме особое внимание уделено моментам, где функциональный анализ предполагает скрытое политическое мировоззрение, и моментам, в которых он оказывает влияние на «социальную технологию».

Очевидно, в данной главе не могут быть детально рассмотрены большие и сложные проблемы, охваченные нашей парадигмой. Такое рассмотрение должно быть осуществлено в специальной книге. В последующем изложении мы ограничимся только применением первых частей данной парадигмы к весьма неболь­шому количеству случаев функционального анализа в социологии. Время от времени мы будем использовать эти случаи в качестве отправных точек для рассмотрения специфических проблем, неполно и несовершенно проиллюстрированных этими исследова­ниями.

На что должно быть обращено внимание при функциональ­ном анализе

На первый взгляд кажется, что простое описание явления, подвергающегося функциональному анализу, заключает в себе мало или не заключает никаких трудностей. По-видимому, необходимо описывать данное явление «так полно и так точно», как это только возможно. Тем не менее при более пристальном рассмотрении этой рекомендации сразу становится очевидным, что она принесет мало пользы наблюдателю. Представьте себе только, с какими трудностями столкнется новичок-функционалист, распо­лагающий только этой рекомендацией, когда он попытается ответить на вопросы: что я должен наблюдать, что я должен занести в мой протокол наблюдателя и что я могу без всякого ущерба опустить?

Отнюдь не предполагается, что в настоящее время можно дать детальный и обстоятельный ответ на эти вопросы; мы не можем не признать, что данный вопрос сам по себе вполне законен и что косвенные ответы на него частично были даны. Для того чтобы вычленить эти имплицитные ответы и обобщить их, необходимо проанализировать имеющиеся работы по функциональному ана­лизу с точки зрения того, какие типы данных систематически включаются в эти работы, безотносительно к тому, какое явление подвергается анализу и почему включают именно эти, а не другие данные.

Скоро станет очевидным, что функционалистская ориентация в значительной мере определяет то, что включается в описание явления, подлежащего интерпретации. Так, описание магического обряда или церемониала не ограничивается описанием заклинания или магической формулы, ритуала и его участников. Оно включает систематическое описание людей, участвующих в ритуа­ле, равно как и зрителей, описание типов и норм взаимодействия между исполнителями и аудиторией, изменения в этих стандартах взаимодействия в ходе церемониала. Отсюда описание ритуала вызывания дождя у хопи, например, не ограничивается описанием действий, направленных на то, чтобы побудить богов вмешаться в метеорологические явления. Оно включает также и описание лиц, которые в той или иной степени вовлечены в данный обряд. И описание участников церемонии (и ее зрителей) дается с помощью структурных понятий, т. е. путем определения места всех этих людей в их взаимосвязанных социальных статусах.

Короткие выдержки из работ функционалистов покажут нам, как функциональный анализ начинается с систематического описания (и, желательно, с составления схем) статусов и социаль­ных связей лиц, участвующих в исследуемом поведении.

Обряд, отмечающий достижение половой зрелости у девушек племени чирикахуа: расширенная семья (родители и родственни­ки, способные оказать финансовую помощь) несет расходы по проведению этой четырехдневной церемонии. Родители выбирают время и место ее проведения. «Все члены непосредственного окружения девушки и почти все члены местной группы племени принимают участие в церемонии. Гости из других местных групп, равно как и прибывшие из отдаленных групп, должны быть представлены на церемонии. Число их возрастает по мере приближения последнего дня церемонии». Вождь местной группы, к которой принадлежит семья девушки, произносит речь, привет­ствуя всех участников. Короче, в этом описании большое внимание обращается на следующие статусы и группы, связанные в той или иной степени с церемониалом: «девушка, ее родители и семья, местная группа, особенно ее вождь, члены других местных групп и племя, представленное жителями отдаленных поселений»34.

34 Ор 1 е г М. Е. An outline of Chiricahua Apach Social Organization// Social Anthropology of North American Tribes. Chicago, 1937. P. 173—239; 226—230.

 

Как мы увидим в свое время, простое описание церемонии, показывающее статусы и принадлежность к различным группам участвующих в ней лиц, дает основную идею функции, выполняе­мой данной церемонией. Короче говоря, структурное описание участников анализируемой деятельности подсказывает гипотезу для последующей функциональной интерпретации.

Другой пример снова покажет нам характер таких описаний, включающих понятие роли, статуса, принадлежности к группе и взаимосвязи между ними. Стандартизированные реакции на миррири (брат слышит ругательство в адрес сестры) у австралий­ских аборигенов: когда муж бранит свою жену в присутствии ее брата, то брат ведет себя на первый взгляд аномальным образом, бросая копье в жену, а не мужа... Дальнейшее описание этого обычая включает в себя описание статусов его участников. Сестры являются членами клана брата; муж — выходец из другого клана.

И в данном случае необходимо отметить, что в описании устанавливается место участников обряда в социальных структу­рах и эта локализация оказывается основой последующего функционального анализа их поведения35.

Так как эти примеры взяты из дописьменных обществ, то может показаться, что данное требование к описанию касается только этих обществ. Обращаясь к другим примерам функцио­нального анализа стандартов поведения, обнаруживаемых в со­временных западных обществах, мы, однако, можем установить, что точно такое же требование предъявляется и к ним. Здесь же мы встречаемся и с другими указаниями относительно характера «требующихся дескриптивных данных».

«Комплекс романтической любви» в американском обществе: хотя все общества признают «случайные сильные эмоциональные привязанности», современное американское общество является одним из немногих, которое спекулирует на романтических привязанностях и по крайней мере в общественном мнении делает эти привязанности основанием для выбора партнера по браку. Данный характерный стандарт выбора уменьшает или устраняет выбор партнера родителями или более широкой группой род­ственников36.

35            W а г п е г   W. L. A Black Civilization — A Social Study of an Australian Tribe. N. Y., 1937. P. 112—113.

36            LintonR. Study of Man. N. Y., 1936. P. 174—175; P a r s о n s T. Age and Sex in the Social Structure of the United States // ASR. 1942. N 7. P. 604—616; Он же.   The   Kinship   System   of   the   Contemporary   United   States   //   American Anthropologist.   1943.   N 45.   P.   22—38;   Он   же.   The   Social   Structure   of   the Family // The   Family;   Its   Function   and   Destiny.   N.   Y.   1949.   P.   173—201; Merton     R.    K.    Intermarriage    and    the    Social     Structure // Psychiatry. 1941. N 4. P. 361—374; Thorner I. Sociological Aspects of Affectional Frustrati­on  // Psychiatry. 1943. N 6. P. 157—173.

 

Необходимо заметить, что подчеркивание значения одного стандарта выбора партнера по браку исключает тем самым другие известные стандарты выбора. Этот случай показывает нам второй тип данных, которые желательно включить в описание явлений, подвергающихся функциональному анализу. При описании типи­ческого (модельного) образца решения некоторой стандартизиро­ванной проблемы (выбор партнера по браку) наблюдатель, в тех случаях когда это возможно, указывает на те альтернативные образы поведения, которые исключаются первыми. Это, как мы увидим, позволяет определить структурный контекст стандарта поведения и, указывая на соответствующий сравнительный материал, нацеливает на проверку функционального анализа.

Третий составной элемент описания некоторого явления, подготавливающего почву для последующего функционального анализа этого явления,— еще одно требование к подготовке образца для анализа,— заключается в том, что описание должно включать «значение» ...исследуемой деятельности или стандарта поведения для членов группы. И действительно, как скоро станет очевидным, полный и обстоятельный анализ значений, связывае­мых с данным явлением, очень много может подсказать относительно возможных направлений функционального анализа. Один пример функционального анализа, взятый из работ Веблена, может проиллюстрировать этот общий тезис: «Культурный стандарт демонстративного потребления: демонстративное по­требление относительно дорогих товаров «означает» (символизи­рует) обладание достаточным богатством для того, чтобы «позволить» себе такие траты. Богатство в свою очередь является почетным. Лица, осуществляющие это демонстративное потребле­ние, получают удовлетворение не только от прямого потребления, но также и от повышенного социального статуса, отражаемого мнениями и отношениями тех, кто наблюдает их потребление. Данный стандарт бытует преимущественно среди праздного класса, т. е. тех, кто может и по большей своей части действитель­но воздерживается от участия в производительном труде» (здесь перед нами статусный или ролевой компонент описания). Однако этот стандарт распространяется и на другие социальные слои, которые из зависти стараются подражать праздному классу и, так же как и он, испытывают чувство гордости, расточительно тратя деньги. В конечном итоге демонстративное потребление стремится вытеснить другие критерии потребления, например «эффектив­ную» трату денег (здесь перед нами явная ссылка на альтерна­тивные типы потребления, которые отходят на второй план при акцентировании культурой рассматриваемого стандарта)37.

37 Veblen   Т. The Theory of the Leisure Class. N. Y., 1934. P. 25.

 

Как хорошо известно, Веблен в последующем изложении приписывает целый ряд функций стандарту демонстративного потребления — функции повышения социального статуса, его утверждения, завоевания «хорошей репутации», демонстрации денежного могущества (р. 84). Эти последствия, испытываемые участниками такого рода стандартизированной деятельности, доставляют им удовольствие и в значительной мере объясняют существование самого стандарта. Основание для того, чтобы приписать все эти функции данному стандарту поведения, было дано почти полностью уже самим его описанием, которое включает явные отсылки к (1) статусу тех, кто в той или иной мере обнаруживает данный стандарт поведения; (2) известным аль­тернативам тому типу потребления, которое оказывается под­черкнуто демонстративным и расточительным, а не состоит в частом потреблении продукта как такового; (3) различным значениям, которые приписываются в данной культуре поведения демонстративного потребления.

Эти три компонента образца, подлежащего анализу, ни в коем случае   не   являются   исчерпывающими.   Полный   описательный протокол, достаточный для последующего функционального анализа, неизбежно охватит некоторую совокупность непосред­ственно психологических и социальных последствий поведения. Но они могут быть лучше всего исследованы при использовании понятия функции. Для того же чтобы дескриптивный протокол имел оптимальную ценность для функционального анализа, необходимо, повторяем мы, чтобы описание явления не проходило по прихоти или интуиции наблюдателя, но обязательно включало бы в себя по крайней мере три вышеназванные характеристики. Хотя еще и много можно было бы сказать о требованиях, предъявляемых к дескриптивной фазе анализа, и эта краткая характеристика образцов описания может сослужить пользу в том отношении, что она указывает на возможность кодификации методов функционального анализа до такой степени, что в ко­нечном счете социолог-наблюдатель будет производить наблюде­ния, руководствуясь определенной схемой.

Еще один пример проиллюстрирует другие требования, предъявляемые к описанию анализируемого явления: табу на браки вне группы. Чем больше степень групповой солидарности, тем более отрицательным становится отношение к бракам, одним из партнеров в которых является член другой группы. «Безразлич­но, что является причиной стремления к групповой солидарно­сти...» Брак с партнером со стороны означает либо уход члена группы в другую, либо же прием в группу члена, который не был полностью социализован в плане ценностей, чувствований и обы­чаев этой группы38.

38 A d a m s R. Interracial Marriage in Hawaii. P. 197—204; MertonR.K. In­termarriage and the Social Structure; op. cit.'P. 368—369; D a v i s K. Intermarriage in Caste Societies // American Anthropologist. 1941. N 43. P. 376—395.

 

Этот отрывок подсказывает нам четвертый тип данных, которые следует включать в описание социальных или культурных образцов, прежде чем подвергнуть их функциональному анализу. Участники рассматриваемой социальной практики неизбежно имеют некоторую совокупность мотивов для конформного или отклоняющего поведения. Описание должно, в той мере, в какой это возможно, включать в себя отчет об этих мотивациях. Но эти мотивы не должны смешиваться, как мы уже это видели, ни с (а) объективными стандартами поведения, ни с (б) социальны­ми функциями этих стандартов. Включение мотивов в описание явлений помогает объяснить психологические функции, выполняе­мые данным стандартом поведения, и часто дает ключ к понима­нию его социальных функций.

До настоящего времени мы рассматривали явления, которые представляют собой явно выраженные стандарты деятельности и верований, стандарты, признаваемые в качестве таковых членами данного общества. Так, члены данного общества могут с различной степенью точности описать контуры церемониала, символизирующего  достижение  девушками   племена  чирикахуа половой зрелости, выбор супруга(и) на основе комплекса романтической любви, ритуал миррири у австралийских абориге­нов, интерес, проявляемый к демонстративному потреблению, и табу, наложенное на выбор брачного партнера вне группы. Все это составные элементы, явно входящие в данную культуру и в качестве таковых более или менее известные всем тем, кто принадлежит к этой культуре. Представители общественных наук, однако, не ограничиваются этими явлениями и признанными культурой стандартами поведения. Время от времени они открывают скрытые стандарты культуры, некоторую совокупность обычаев или убеждений, которые упорядочены столь же строго, как и явные стандарты, но которые не рассматриваются их участниками в качестве нормативных, регулятивных предписаний поведения. Примеров такого рода очень много. Так, статистика показывает, что в квазикастовой ситуации, которая определяет отношения между неграми и белыми в США, господствующим видом межрасовых браков (в тех случаях, когда они имеют место) являются браки между белыми женщинами и неграми-мужчина­ми. Хотя этот стандарт заключения межрасовых браков, который мы можем назвать гипозамией, и не является институционализи­рованным, он является удивительно устойчивым.

Или же рассмотрим другой пример фиксированного, но, по-видимому, неосознанного стандарта поведения. Малиновский сообщает, что жители Тробриандских островов, совместно заня­тые постройкой каноэ, занимаются не только выполнением этой чисто технической задачи, но устанавливают и укрепляют связи между собой в процессе работы. Многое из того, что в последнее время было выявлено по вопросу о тех первичных группах, которые называются «неформальными органлз-ациями», имеет отношение к тем стандартам поведения, которые наблюдаются исследователями общества, но не осознаются, по крайней мере полностью, его участниками.

Все это указывает на пятое требование к дескриптивному протоколу: закономерности поведения, связанного с деятельно­стью, которая номинально рассматривается как главная, должны быть включены в протокол наблюдателя (хотя они и не являются частью явного культурного стандарта), так как эти непроизвольно проявляющиеся закономерности часто дают нам основной ключ к специфическим функциям всего стандарта. Как мы увидим, включение этих «непроизвольных» закономерностей в дескриптив­ный протокол почти сразу же направляет внимание исследователя в сторону того, что мы назвали скрытыми функциями.

Суммируя все вышеизложенное, дескриптивный протокол должен тогда включать:

установление положения участников стандартизированного поведения в социальной структуре — дифференциальное участие;

рассмотрение альтернативных способов поведения, исключаемых    благодаря    преобладанию    наблюдаемого    стандарта (т. е. следует обращать внимание не только на то, что происходит, но и на то, что устраняется благодаря существующему стандар­ту);

3)            эмоциональное   и   рациональное   значение,   вкладываемое участниками в это стандартизированное поведение;

различие между мотивами участия в такого рода поведении и его объективной стороной;

закономерности поведения, не осознаваемые участниками, которые тем не менее связаны с главным стандартом поведения.

Весьма вероятно, что все эти требования к протоколу наблюдателя далеки от полноты, но все же они представляют собой первый, пробный шаг в направлении спецификации моментов наблюдения, которые облегчают последующий функцио­нальный анализ. Они были предложены для того, чтобы служить в качестве более конкретных рекомендаций, чем те, которые обычно встречаются в общих указаниях о методике исследования, как, например, рекомендации наблюдателю быть внимательным к «контексту ситуации».

Явные и латентные функции

Как отмечалось в предыдущих разделах, разграничение между явными и латентными функциями было введено для того, чтобы исключить то смешивание сознательной мотивации социального поведения с его объективными последствиями, которое часто обнаруживается в социологической литературе. Наше рассмотре­ние терминологии современного функционального анализа показа­ло, как легко социолог может отождествить мотивы и функции и к каким печальным последствиям это приводит. Мы указывали далее, что мотивы и функции изменяются независимо друг от друга и что отсутствие внимания к этому обстоятельству обусловливает то, что среди социологов существует непроизволь­ная тенденция смешивать субъективные категории мотивации с объективными категориями функций. Именно этим и объясня­ется наша приверженность к не всегда похвальной практике введения новых терминов в быстро растущий специальный словарь социологии, практике, которая рассматривается многими неспециалистами как оскорбление их интеллекта и преступление против общедоступности науки.

Как легко видеть, я заимствовал термины «явное» и «ла­тентное» у Фрейда, который их использует в другом контексте (хотя и Френсис Бэкон уже много лет назад говорил о «латентных процессах» и «латентных конфигурациях» по отношению к процес­сам, которые недоступны для поверхностного наблюдения).

Само же различение мотивов и функций неоднократно на протяжении многих столетий проводилось исследователями чело­веческого поведения. И в самом деле, было бы весьма странно, если бы то разграничение, которое приобрело для нас значение важнейшего разграничения функционального анализа, не было бы кем-то  уже   сделано   из  той   большой   группы   исследователей, фактически применявших функциональный подход. Нам доста­точно будет упомянуть только несколько из тех, кто за последние десятилетия считал необходимым разграничение между субъ­ективными целями и функциональными последствиями действия.

Джордж Мид: «...это отношение враждебности к нарушителю закона имеет своеобразную положительную сторону (читай латентную функцию) объединения всех членов данной общины в эмоциональной солидарности агрессии. В то время как самые великолепные гуманистические призывы обязательно окажутся противоречащими интересам многих членов общин либо же не затронут интересов и воображения большинства и оставят тем самым эту общину разделенной и индифферентной, крик о помощи при воровстве или убийстве адресуется к самым глубинным комплексам человеческой психики, лежащим под поверхностью индивидуальных, сталкивающихся устремлений, и граждане этой общины, которые были разделены своими расходящимися интере­сами, сплотятся против общего врага»39.

Эмиль Дюркгейм в аналогичном анализе социальных функций наказания также сосредоточивается на его латентных функциях (последствиях для общины), а не ограничивает себя только его явными функциями (последствиями для преступника).

В. Дж. Самнер: «...с самых первых действий, с помощью которых люди пытаются удовлетворить свои нужды, каждое из них является самодавлеющим и стремится только к немедленному удовлетворению некоторой потребности. Из периодически возвра­щающихся потребностей возникают привычки личностей и обычаи групп, но эти привычки и обычаи представляют собой следствия, являющиеся непредвиденными и непреднамеренными. Их замеча­ют только после того, как они прочно утвердятся, и даже после этого проходит длительное время, прежде чем их оценят должным образом»40.

Хотя данное высказывание не касается латентных функций стандартизированных социальных действий для рассматриваемой социальной структуры, в нем с достаточной ясностью проводится существенное различие между целями, имеющимися в виду, и объективными последствиями.

Р. М. Макайвер: «Наряду с прямыми результатами действий социальных институтов существуют другие результаты, которые находятся вне непосредственных целей человека... эти типы результатов... могут, хотя и непреднамеренно, иметь большое значение для общества»41.

39            М е a d  G.  H.  The Psychology of Punitive Justice // American Journ. Of Sociology. 1918. N 23. P. 591.

40            Sumner  W. G. Folkways. Boston, 1906. P. 3.

41 Ma elver  R. M. Community. London, 1915. P. 314.

 

У. И. Томас и Ф. Знанецкий: «Хотя все новые (кооперативные, польские, крестьянские) институты образованы с определенными целями удовлетворения специфических потребностей, их социальные функции ни в коем случае не ограничиваются их явными и осознанными целями... каждый из этих институтов — коммуна или сельскохозяйственный кружок, ссудный банк или же сберега­тельная касса, или же театр — являются не просто некоторым механизмом для воплощения определенных ценностей, но также и ассоциацией людей, каждый член которой должен участвовать в общей деятельности этой ассоциации в качестве живого, конкретного индивидуума. Каков бы ни был господствующий, официальный интерес, во имя которого был основан данный институт, ассоциация как конкретная группа человеческих личностей включает и много других неофициальных интересов; социальные контакты ее членов не ограничиваются тем, что они совместно стремятся к достижению некоторой общей цели, хотя последняя, безусловно, представляет собой как главную причину образования самой ассоциации, так и наиболее прочное звено, ее сохраняющее. Благодаря этой комбинации абстрактного, полити­ческого, экономического или же весьма рационального механизма для удовлетворения специфических нужд с конкретным единством социальной группы новый институт является также лучшим опосредующим звеном между первичной крестьянской группой и вторичной национальной системой»42.

42 Thomas    W.,    Znaniecki    F.    V.    The    Polish    Peasant    in    Europe and America. V. 5. N. Y., !920. P. 156.

 

Эти и многие другие наблюдатели социальных явлений время от времени разграничивали категории субъективных отношений («нужды», «интересы», «цели») и категории, как правило, не осознаваемых, но объективных функциональных последствий («своеобразная положительная сторона», «никогда не осознавае­мые последствия», «непроизвольная ... услуга обществу», «функ­ция, не ограниченная сознательной и явной целью»).

Так как случаи для разграничения явных и скрытых функций представляются довольно часто и так как концептуальная схема должна направлять внимание наблюдателя на существенные элементы ситуации и предупреждать возможность оставления их незамеченными, то представляется целесообразным охарактеризо­вать данное различие с помощью соответствующих терминов. В основе разграничения между явными и латентными функциями лежит следующее: первые относятся к тем объективным и предна­меренным последствиям социального действия, которые способ­ствуют приспособлению или адаптации некоторой определенной социальной единицы (индивидуум, подгруппа, социальная или культурная система); вторые относятся к непреднамеренным и неосознанным последствиям того же самого порядка.

Имеется ряд указаний на то, что применение социальных терминов для обозначения данного разграничения может иметь определенное эвристическое значение, так как эти термины включаются в концептуальный аппарат теории, способствуя как процессу   систематического   наблюдения,   так   и   последующему анализу. За последнее время, например, разграничение между явными и скрытыми функциями было использовано при анализе межрасовых браков, социальной стратификации, аффективного переживания неудачи, социологических теорий Веблена, распро­страненных в Америке ориентации по отношению к России, пропаганды как средства социального контроля, антропологиче­ской теории Малиновского, магических образов у индейцев навахо, проблем социологии знания и мод, динамики личности, мер национальной безопасности, внутренней социальной динамики бюрократии43 и многих других социологических проблем.

43 D a v i s А. К. Some Sourses of American Hostility to Russia // AJS. 1947. N 53. P. 174—183; Parsons T. Propaganda and Social Control // Parsons T. Essays in Sociological Theory; Kluckhohn C. Bronislaw Malinowski, 1884—1942 // JAF. 1943. N 56. P. 208—219; Он же. Navaho Witchcraft Op. cit. P. 46—47; В a r b e г В., L о b e I L. S. Fashion in Women's and the American Social System // Social Forces. 1952. N 31. P. 124—131; Mowrer O. N., Kluckhohn С Dynamic Theory of Personality // Personality and the Behavior Disorders. V. I. N. Y., 1944. P. 72; Jahoda M., Cook S. W. Security Measures and Freedom of Thought: an Explanatory Study of the Impact of Loyalty and Security Programs // Yale Law Journ. 1952. N 61. P. 296—333; Selznick Ph. TVA and the Grass Roots. S. F., 1949; Gould-n e r A. W. Patterns of Industrial Bureaucracy. Glencoe, 1954; Blau P. M. The Dynamics of Bureaucracy. Chicago, 1955; Davis A. K. Bureaucratic Pat­terns in Navy Officer corps // Social Forses. 1948. N  27. P. 142—153.

 

Само разнообразие этих вопросов свидетельствует о том, что теоретическое разграничение между явными и латентными функциями не ограничивается узкой и частной областью человече­ского поведения. Однако перед нами все еще стоит большая задача определения конкретных областей, где может быть использовано данное разграничение, и решению этой большой задачи мы и посвятим оставшуюся часть главы.

Эвристические цели этого разграничения

Это разграничение позволяет понять стандарты социального поведения, которые на первый взгляд кажутся иррациональными. Прежде всего данное различение помогает социологической интерпретации многих видов социальных действий, которые продолжают существовать даже и тогда, когда явно поставленные перед ними цели никак не осуществляются. Издавна в таких случаях различные наблюдатели, в особенности неспециалисты, называют эти действия «предрассудками», «иррациональностями», «простой инерцией традиции» и т. д.

Другими словами, когда поведение группы не достигает и часто не может достичь явно поставленной и провозглашенной цели, существует склонность приписывать такое поведение недостатку внимания, невежеству, пережиткам или так называе­мой инерции. В качестве примера возьмем церемониалы хопи по вызыванию обильного дождя. Эти церемониалы могут быть названы предрассудком примитивных народов, и предполагается, что этим все сказано. Однако необходимо отметить, что, называя эти церемонии «предрассудком», мы никак не объясняем поведе­ние группы. Такое объяснение, в сущности, подменяет анализ подлинной роли этого поведения в жизни группы употреблением бранного эпитета «предрассудок». Если же, однако, принять понятие скрытой функции, то оно может напомнить нам, что это поведение может выполнять функцию для группы, совершенно отличную от явной его цели.

Понятие скрытой функции уводит наблюдателя за пределы вопроса, достигает ли поведение провозглашаемой для него цели. Временно игнорируя эти явные цели, оно направляет внимание на другой ряд последствий, например, на влияние, оказываемое им на отдельных членов племени хопи, участвующих в церемониале, равно как и на поддержание устойчивости и непрерывности большой группы. Если бы мы при анализе данного поведения ограничились только решением вопроса, действительно ли оно выполняет явную (преднамеренную) функцию, то вопрос такого рода относился бы к сфере метеоролога, а не социолога. И безусловно, наши метеорологи согласились бы с тем, что церемониал дождя не вызывает дождя; но едва ли бы тем самым мы коснулись существенной стороны вопроса. Такое заключение равносильно утверждению, что церемония не имеет предписывае­мого ей технологического значения, что цель этой церемонии и ее фактические последствия не совпадают. Но, имея в нашем распоряжении понятие скрытой функции, мы продолжим наше исследование, анализируя воздействие церемонии не на богов дождя или метеорологические явления, но воздействие церемонии на группу, осуществляющую эту церемонию. И здесь-то и может быть обнаружено, как показывали многие наблюдатели, что этот церемониал имеет-таки функции, но функции, которые не являются преднамеренными или же являются латентными.

Церемониалы могут выполнять латентную функцию укрепле­ния групповой солидарности, периодически собирая разрозненных членов группы для участия в общей деятельности. Как давно уже отметили Дюркгейм и другие, церемониалы такого рода являются средством коллективного выражения тех чувств, которые в ко­нечном счете и оказываются основным источником группового единства. Путем систематического применения понятия латентной функции иногда можно обнаружить, что явно иррациональное поведение является положительно функциональным для группы. Оперируя понятием скрытой функции, мы не будем спешить с выводом, что если деятельность группы не достигает своей номинальной цели, то существование этой деятельности может быть описано только в качестве примера «инерции», «пережитка» или «манипуляций подгрупп, имеющих власть в обществе».

Необходимо отметить, что социологи, наблюдающие некоторую стандартизированную практику, предназначенную для достиже­ния целей, которые вообще с точки зрения физических наук не могут быть достигнуты этим путем,  очень  часто,  почти  всегда пользовались понятием, близким к понятию скрытой функции. Именно так и будет обстоять дело, если мы займемся исследовани­ем, например, ритуалов индейцев пуэбло, связанных с вызыванием дождя или молитвами о плодородии. Однако в тех случаях, когда социальное поведение не направляется на достижение явно недосягаемых целей, исследование побочных или латентных функций поведения социологами становится менее вероятным.

Различение между явными и скрытыми функциями направляет внимание на теоретически плодотворные области исследования. Это различение направляет внимание социолога как раз на те области поведения, мнений и верований, в которых он может наиболее плодотворно приложить свои специфические знания и навыки. Ибо какова задача социолога, когда он ограничивает себя изучением явных функций? В значительной степени он имеет дело с определением того, достигает ли практика, предназна­ченная для определенной цели, эту цель. Он исследует, например, достигает ли новая система оплаты своей цели — уменьшения текучести рабочей силы или цели увеличения производства. Или же он поставит вопрос, достигла ли пропагандистская кампания поставленной цели: увеличения «готовности сражаться», «готовно­сти покупать военные займы» или же увеличения «терпимости к другим этническим группам». Конечно, все это важные и сложные типы исследования. Но пока социологи ограничивают себя изучением явных функций, задача их исследования определя­ется для них скорее практиками (будь то капитаны индустрии, лидеры профсоюзов или, предположим, вождь племени навахо, в данный момент это несущественно), чем теоретическими проблемами, составляющими суть социологии. Имея дело прежде всего с явными функциями, с проблемой, достигает ли та или иная практика или организация, учрежденная с определенными целями, поставленных перед нею задач, социолог превращается в искусно­го регистратора уже известных систем поведения. Его оценки и анализ ограничены вопросом, поставленным перед ним нетеоре­тиком, человеком дела, например, получим ли мы такие-то и такие-то результаты от введения новой системы оплаты. Но воору­женный понятием, скрытой функции, социолог направляет свое исследование именно в ту область, которая является наиболее обещающей для теоретического развития социологии. Он рассмат­ривает известный (или планируемый) вид социальной практики, чтобы установить его скрытые, неосознаваемые функции (конечно, так же как и явные функции). Он рассматривает, скажем, отдаленные последствия новой зарплаты для профсоюза, в кото­ром состоят рабочие, или же последствия некоторой пропаганди­стской кампании не только для реализации поставленной перед ней цели увеличения патриотического пыла, но и для ее влияния на свободу выражения мнений людьми в том случае, когда они расходятся с официальной политикой, и т. д. Короче, мы полагаем, что специфический интеллектуальный вклад социолога состоит прежде всего в изучении непреднамеренных последствий (к которым относятся скрытые функции) социальной практики, так же как и в изучении ожидаемых последствий (среди которых находятся явные функции)44.

Есть основание полагать, что именно в том пункте, где исследовательское внимание социологов смещается с плоскости явных в плоскость скрытых функций, социологи вносят свой специфический и главный вклад в исследование общества. В подтверждение данного положения можно было бы сказать многое, но и небольшого количества примеров будет вполне достаточно.

Исследование предприятий Уэстерн Электрик в Хауторне45.

44 Мег ton R. К., Fiske M., Curtis A. Mass Persuasion. N. Y., 1946. P. 185—189.

45 R о e t h 1 i s b e r g e r F. J., Dicks on W. I. Management and the Worker. Harvard, 1939.

 

Как хорошо известно, на ранних стадиях данного исследования рассматривалась проблема зависимости «производительности труда рабочих от освещенности». В течение двух с половиной лет в центре внимания стояла следующая проблема: воздействуют ли изменения освещенности на производительность труда? Первона­чальные результаты показывали, что в довольно широких пределах не существует однозначного отношения между осве­щенностью и производительностью. Производительность увеличи­валась как в экспериментальной группе, где увеличивалась (или уменьшалась) освещенность, так и в контрольной группе, где освещенность не менялась. Короче, исследователи ограничили свои изыскания только областью явных функций. То обстоятель­ство, что они не учитывали понятия латентной социальной функции, привело к тому, что первоначально они не обращали внимания на социальные следствия данного эксперимента для отношений между членами проверяемой и контрольной группы, или же для отношений, складывающихся между рабочими и представителями администрации в помещениях, где производи­лись исследования. Иными словами, у исследователей данного вопроса отсутствовала специфически социологическая коорди­натная система и они выступали просто как «инженеры» (точно так же как если бы группа метеорологов исследовала «влияния» церемониала хопи на выпадение дождя).

И только после длительного проведения исследований экспери­ментаторам пришла в голову мысль исследовать воздействие новой «экспериментальной ситуации» на самовосприятия и само­оценки рабочих, участвующих в эксперименте, на отношения, складывающиеся между членами данной группы, на солидарность и единство этой группы. Элтон Мейо пишет в этой связи: «Не­удача с исследованием освещенности заставила их осознать необходимость регистрации всего, что происходит в комнате, а не только фиксации очевидных инженерных и технологи­ческих    аспектов   проблемы.    Их   наблюдения    поэтому   включили в себя не только записи технологических и инженерных изменений, но и записи физиологических или медицинских изменений, равно как в определенном смысле и записи социо­логических и антропологических изменений. Все это приня­ло форму некоего «журнала», который давал максимально полный отчет о фактических событиях каждого дня...»46. Короче, только после длительной серии опытов, которые полностью игнорировали латентные социальные функции эксперимента (как некоторой преднамеренно созданной социальной ситуации), была введена специфически социологическая система отсчета. «Пони­мание этого обстоятельства,— пишут авторы,— привело к тому, что исследование изменило свой характер. Исследователи больше не стремились установить, к каким последствиям приводит изменение отдельных переменных. Вместо понятия контролируемо­го эксперимента они ввели понятие социальной ситуации, которая должна быть описана и понята как система взаимозависимых элементов». С этого момента, как сейчас хорошо известно, исследование оказалось нацеленным в весьма значительной степени на выискивание скрытых функций тех стандартизиро­ванных систем поведения, которые бытовали среди рабочих, на выявление неформальных организаций, возникавших в их среде, на выявление игр рабочих, организованных «мудрыми админи­страторами», и на организацию советов с рабочими, их ин­тервьюирование и т. д. Новая концептуальная схема полностью изменила характер и типы данных, собираемых в последующих исследованиях.

Достаточно только обратиться к уже цитировавшемуся отрывку из классической книги Томаса и Знанецкого, появившей­ся около 30 лет назад, чтобы согласиться со следующим замечанием Шилза: «...и в самом деле, история исследования первичных групп в американской социологии является превосход­ным примером разрывов в развитии данной дисциплины: значение некоторой проблемы подчеркивается одним из основоположников социологии, затем ее не исследуют, чтобы с энтузиазмом вновь подхватить ее, как будто бы никто не думал о ней прежде»47.

46            Mayo   E.   The  Social   Problems  of  an   Industrial   Civilization.   Harvard, 1945. P. 70.

47  S h i 1 s    E.   The   Present   State   of   American   Sociology.   Glencoe,   1948. P. 42.

 

Томас и Знанецкий неоднократно подчеркивали, что с точки зрения социологии какова бы ни была главная функция ассоциации, «последняя в своем качестве конкретной группы человеческих личностей неофициально служит удовлетворению и многих других интересов; социальные контакты между ее членами не ограничиваются только контактами, связанными с преследованием ими общей цели...». И между тем целые годы экспериментальной работы ушли на то, чтобы исследовательская группа, работавшая на предприятиях Уэстерн Электрик, обратила внимание на латентные социальные функции первичных групп, возникающих в индустриальных организациях. Следует заметить, что мы приводим здесь данный случай не для того, чтобы дать пример неудачного планирования экспериментальных работ; не это было нашей непосредственной целью. Мы привели его только для того, чтобы проиллюстрировать важность понятия латентной функции и связанных с ним понятий функционального анализа для социологического исследования. Он ясно показывает, как включение данного понятия в концептуальный аппарат социологи­ческой теории (несущественно при этом, используется или нет термин «латентная функция») может сделать социолога чувстви­тельным к целому ряду важных социальных переменных, на которые в противном случае легко не обратить внимания. Применение специального термина для обозначения данного понятия, может быть, уменьшит число такого рода случаев отсутствия преемственности в будущих социологических исследо­ваниях.

Обнаружение скрытых функций означает важное увеличение социологического знания. Есть еще один аспект, в котором исследование скрытых функций представляет собой большой вклад в общественную науку. Именно латентные функции некоторой деятельности или верования не являются достоянием обыденного сознания, поскольку они оказываются непреднаме­ренными и неосознанными социальными и психологическими последствиями. Поэтому открытия в области скрытых функций представляют собой больший прирост социологического знания, чем открытия в области явных функций. Они представляют, следовательно, и большие отклонения от знаний о социальной жизни, основанных на здравом смысле. В той мере, в какой латентные функции более или менее отклоняются от открыто провозглашаемых явных функций, исследование, обнаруживаю­щее латентные функции, очень часто приводит к парадоксальным выводам. Эти кажущиеся парадоксы возникают в связи с тем, что распространенная и предвзятая точка зрения, рассматривающая некоторую стандартизированную практику или же верования только с позиций их явных функций, претерпевает резкое видоизменение при выявлении их вспомогательных или побочных функций. Введение понятия латентной функции в социальное исследование приводит нас к выводам, которые показывают, что «социальная жизнь не так проста, как она кажется на первый взгляд», ибо, коль скоро люди ограничиваются некоторыми последствиями (например, явными последствиями) некоторой социальной практики или же мнения, то им сравнительно легко дать моральную оценку этим явлениям. Моральные оценки, основывающиеся, как правило, на этих явных последствиях, имеют тенденцию быть выдержанными только в черных или белых тонах. Но выявление других (латентных) функций часто усложня­ют эту картину. Проблемы моральных оценок (которые не являются   непосредственным   предметом   нашего   исследования) и проблемы управления социальными процессами (которые нас занимают) приобретают дополнительные трудности, которые обычно включаются в ответственные социальные решения.

Пример одного исследования, которое неявно использовало понятие латентной функции, покажет нам, в каком смысле мы говорим о «парадоксе», т. е. о расхождении между очевидной, явной функцией и реальными функциями, включающими в себя и латентные, к которому приводит использование данного понятия. Так, возвращаясь к хорошо известному анализу демонстративного потребления, данному Вебленом, мы понимаем, что не случайно последнего считали социальным аналитиком, обладающим особым талантом подмечать парадоксальное, ирони­ческое, сатирическое, ибо к этому часто, если не всегда, приводит применение понятия скрытой функции (или ее эквивалента).

Стандарт демонстративного потребления

Явной целью покупки предметов потребления является, конечно, удовлетворение потребностей, для которых эти предметы предназначены. Так, автомобили, очевидно, предназначены для того, чтобы обеспечивать передвижение; свечи — для освещения; определенные пищевые продукты — для поддержания жизни; редкие произведения искусств — для эстетического наслаждения. Так как эти продукты действительно используются в этих целях, то большей частью принимается, что этим и исчерпываются их социально значимые функции. Веблен указывает, что именно в этом и заключалось распространенное понимание данного вопроса (в до-вебленовскую элоху, конечно). «Целью приобрете­ния и накопления обычно считается потребление накопленных благ... По крайней мере это считается экономически законной целью приобретения, и от теории требуется объяснение только этой цели»48.

48 Veblen   Т. Op. cit. P. 25.

 

Однако, говорит Веблен далее, мы как социологи должны пойти дальше и рассмотреть латентные функции приобретения, накопления и потребления, а эти латентные функции весьма далеки от указанных явных функций. «Только в том случае, коЙа мы рассмотрим потребление товаров в смысле, очень далеком от его наивного значения (т. е. далеком от явной функции), мы можем обнаружить в нем некий иной побудительный мотив, который неизменно приводит к накоплению». И одной из тех латентных функций, которые помогают объяснить устойчивость и социальную локализацию демонстративного потребления, явля­ется то, что оно символизирует «финансовую силу и завоевание и поддержание высокого социального статуса». «Педантичная разборчивость» по отношению к качеству «пищиг вина, жилища, услуг, украшений, одежды, развлечений» имеет своим результатом не только большее удовлетворение, получаемое от  потребления  «высших», а не «низших» товаров, но также и повышение или подтверждение высокого социального статуса. Последнее, по мнению Веблена, и является основным мотивом этой разборчиво­сти.

Парадокс Веблена состоит в том, что люди покупают дорогие товары не столько потому, что они превосходят по качеству другие товары, но именно потому, что они дороги.

Результатом его функционального анализа было открытие некоторого латентного уравнения («высокая стоимость — признак более высокого социального статуса»), скорее чем явного уравнения («высокая стоимость—высокое качество товаров»). Он не отрицает, что явные функции имеют некоторое значение в возникновении потребления демонстративного типа. Они также действуют здесь. «Из только что сказанного не вытекает, что не имеется других побудительных мотивов к приобретению и накоп­лению помимо желания выделиться с точки зрения финансового положения и тем самым завоевать уважение и зависть со стороны сограждан. Желание увеличить комфорт и застраховаться от нужды имеет место на любой стадии».

И опять: «Было бы странным утверждать, что в потребитель­ную стоимость некоторого товара или услуги никогда не входит их действительная полезность, сколь бы ни выступало на первый план желание афишировать свои траты» и приобрести социальную респектабельность. Но только эти прямые, явные функции не могут полностью объяснить распространенные типы потребления. Иначе говоря, если латентные функции повышения и подтвержде­ния социального статуса будут устранены из стандартов демон­стративного потребления, то эти стандарты претерпели бы серьезнейшие изменения такого порядка, которые не могли бы быть предвидимы экономистом «традиционного» типа.

В результате анализа латентных функций Веблен приходит к выводу, отличному от распространенного представления, согласно которому конечным результатом потребления, «безу­словно, является прямое удовлетворение потребности». «Люди едят икру, потому что они голодны, покупают «Кадиллак», потому что они хотят приобрести хорошую машину, ужинают при свечах, потому что им нравится мирная, уютная обстановка». Данное толкование потребления, характерное для обыденного сознания, уступает место в анализе Веблена выявлению побочных латентных функций, которые точно так же, а может быть, даже в еще большей мере, выполняются данной практикой. Конечно, в послед­ние десятилетия анализ Веблена столь глубоко проник в обще­ственное сознание, что эти скрытые функции сегодня признаны повсеместно. (Здесь возникает интересная проблема изменений, происходящих в преобладающей системе поведения, когда его латентные функции становятся широко осознанными — и тем самым перестают быть латентными. Рассмотрение этой важной проблемы в данной работе не представляется возможным.)

Открытие латентных функций не просто делает представление о функциях, выполняемых определенными социальными стандар­тами поведения, более точными (точно так же как при исследова­нии явных функций), но означает качественно отличное прираще­ние знания.

Различение между явными и скрытыми функциями предотвра­щает замену социологического анализа наивными моральными оценками. Поскольку оценки общественной морали имеют тенден­цию основываться прежде всего на явных последствиях той или иной социальной практики или кодекса правил, то можно ожидать, что социологический анализ, базирующийся на выявле­нии скрытых функций, будет время от времени вступать в противоречия с этими моральными оценками, ибо ниоткуда не следует, что латентные функции будут действовать точно так же, как и явные последствия, на которых и основываются, как правило, эти оценки. Так, значительная часть американского населения судит о политической машине как о чем-то «плохом» и «нежелательном». Основания для такого морального суждения довольно разнообразны, но все они сводятся в основном к убежденности в том, что политическая машина нарушает моральный кодекс: политический патронаж нарушает принципы подбора кадров на основе объективной квалификации, а не на основе партийной лояльности или же в зависимости от того вклада, который сделало данное лицо в избирательный фонд партии; боссизм нарушает принцип, согласно которому голосова­ние должно основываться на индивидуальной оценке качеств кандидата и политических платформ, а не на верности вождю; подкуп и,«благодарность» явно нарушают права собственности; «защита» от возмездия за преступления совершенно очевидно нарушает закон и противоречит общественной морали и т. д.

Учитывая все эти стороны политической машины, которые вступают в большее или меньшее противоречие с моралью, а иногда и с законом, мы стоим перед настоятельной необходимо­стью исследовать, почему она продолжает функционировать. Распространенные «объяснения» устойчивости политической ма­шины оказываются здесь совершенно неуместными. Конечно, вполне может быть, что если бы «респектабельные граждане» оказывались на уровне своих политических обязанностей, если бы избиратели были активными и сознательными, если бы число лиц, занимающихся подготовкой выборов, было существенно уменьше­но по сравнению с несколькими дюжинами или сотнями, которые действуют сегодня в ходе подготовки городских, окружных, штатных и федеральных выборов, если бы «богатые и образо­ванные» классы, без участия которых «даже наилучшее прави­тельство неизбежно быстро дегенерирует», как пишет не всегда демократически настроенный Брайс, руководили поведением избирателей, если бы были произведены все эти и множество других аналогичных изменений в политической структуре, то, может    быть,    «пороки»    политической    машины    и    были    бы уничтожены49. Но необходимо заметить, что изменения этого рода не осуществляются, что политические машины, как фениксы, возрождаются целыми и невредимыми из своего собственного пепла, что, короче говоря, данная структура обнаружила замечательную жизненность во многих областях американской политической жизни.

Поэтому, отправляясь от функциональной точки зрения, согласно которой устойчивые социальные системы и социальные структуры обычно (не всегда) выполняют позитивные функции, которые в настоящее время не могут быть адекватно выполненны­ми с помощью других существующих систем и структур, мы подходим к следующему предположению: может быть, эта организация, опороченная публично, в современных условиях выполняет какие-то жизненные скрытые функции50. Краткое рассмотрение современных исследований структур данного типа поможет нам проиллюстрировать некоторые дополнительные стороны функционального анализа.

49 S a i t    E.   M.   Machine   Political // Encyclopedia   of   the   Social   Sciences. IX. 658b, 659a;  Bent ley   A.  F.  .  The Process of Government. Chicago,  1908. Chap. 2.

50 Croly   H. Progressive Democracy. N. Y., 1914. P. 254.

 

Некоторые функции политической машины

Не входя в детальное описание различий, отличающих политические машины друг от друга — Твид, Вайр, Крамп, Флинн, Хейг ни в коем случае не могут рассматриваться как одинаковые типы политических боссов,— мы кратко рассмотрим функции, более или менее общие для политической машины как родового типа социальной организации. Мы не стремимся дать полного перечисления всех различных функций политической машины, равно как мы не утверждаем, что все эти функции одинаково выполняются любой и каждой политической машиной.

Основная структурная функция руководителя (босса) — организовать, централизовать и поддерживать в нужных рабочих условиях «разъединенные элементы власти», которые в настоящее время рассеяны в нашей политической организации. С помощью централизованной организации политической власти босс и его аппарат могут удовлетворять потребности различных подгрупп, которые не могут быть адекватно удовлетворены предусмотренны­ми законом и культурно одобренными социальными структурами.

Чтобы понять роль боссизма и политической машины, необходимо рассмотреть ... два типа социологических переменных: (1) структурный контекст, который делает трудными, если не невозможными, для морально одобренных структур выполнение существенных социальных функций и тем самым создает предпо­сылки для возникновения политических машин (или их структур­ных эквивалентов), выполняющих эти функции, и (2) подгруппы, чьи специфические потребности удовлетворяются только с по­мощью латентных функций политической машины.

Структурный контекст. Конституционные рамки американской политической организации преднамеренно исключают легальную возможность создания сильно централизованной политической власти и, как уже отмечалось, «таким образом препятствуют возникновению эффективного и ответственного руководства. Создатели конституции, как отметил Вудро Вильсон, установили сложную систему взаимного контроля и уравновешивания, целью которой является удержание правительства в некотором состоя­нии механического равновесия с помощью постоянного дружеско­го соперничества его отдельных составных частей». Они не доверяли власти как опасной для дела свободы и поэтому рассредоточили ее и установили барьеры, препятствующие ее концентрации. Эта дисперсия власти имеет место не только на национальном уровне, но и на местах. «В результате,— как замечает Сэт,— когда люди или отдельные группы людей требуют позитивного действия, никто не имеет достаточной власти, чтобы действовать. Неофициальная политическая машина обеспечивает необходимое противоядие в этом плане»51.

Конституционное рассредоточение власти не только создает трудности для принятия эффективного решения и начала действия, но и сковывает начавшееся действие различными юридическими соображениями. Вследствие этого возникла «зна­чительно более человеческая система неофициального правления, главной целью которого скоро сделался обман законного правительства. Беззаконность внеофициальной демократии яви­лась просто противоядием по отношению к легализму официаль­ной демократии. После того как юристу было позволено подчинить демократию закону, оказалось необходимым позвать босса, для того чтобы он выручил жертву, что он и сделал в некоторой степени за соответствующее вознаграждение»52.

Официально политическая власть является рассредоточенной. Были придуманы различные средства для того, чтобы достичь этой открыто провозглашенной цели. Было осуществлено не только разделение власти между различными правительственными уч­реждениями, но и срок занятия должности в этих учреждениях до известной степени ограничен, одобрение получила практика смены руководства. Были также строго очерчены прерогативы каждого из этих учреждений. Однако, пишет Сэт языком строгой функциональной теории, «руководство необходимо, и поскольку его нелегко осуществить, оставаясь в конституционных рамках, на сцене появляется босс, обеспечивая это руководство извне в грубой и безответственной форме»53.

51 Salt   E. M. Op. cit.

52 Snerwood   R.   E.Roosevelt  and   Hopkins. An   Intimate   History.   N.   Y., 1948. P. 30.

53 Sa i t  E. M. Op. cit.

 

Выражая это в более общей форме, функциональные недостатки официальной структуры породили альтернативную (неофициальную) структуру для выполнения существующих потребностей более эффективным путем. Каково бы ни было ее специфическое историческое происхождение, политическая машина упорно продолжает существовать как аппарат для удовлетворения неудовлетворяемых иначе потребностей различных групп населения.

Обращаясь теперь к нескольким из этих подргрупп и к их специфическим потребностям, мы тем самым видим некоторую совокупность латентных функций  политической машины.

Функции политической машины для различных групп. Хорошо известно, что одним из  источников силы политической машины является то, что ее корни уходят в местные общины и сообщества. Политическая машина не рассматривает избирателей как аморф­ную,    недифференцированную    массу    голосующих.    Проявляя острую социологическую интуицию, машина осознает, что голосующий - это  личность,   живущая   в   специфическом   районе,   со специфическими  личными   проблемами   и  личными   желаниями. Общественные   вопросы   являются   абстрактными   и   далекими; личные проблемы — чрезвычайно конкретны и непосредственны. Машина действует не через общие призывы к удовлетворению широких общественных интересов, но через  прямые, квазифео­дальные отношения между местными представителями машины и избирателями в их районе. Выборы выигрываются на избира­тельных участках.

Машина устанавливает связи с обычными мужчинами и жен­щинами путем тщательно разработанной сети личных отношений. Политика превращается в личные связи. Участковый уполномо­ченный партии «должен быть другом каждому человеку, проявляя наигранную, если не реальную, симпатию к обездоленным и используя в своей благотворительной работе средства, предо­ставленные в его распоряжение боссом». В нашем, в основном безличном, обществе машина через своих местных агентов выполняет важную социальную функцию гуманизации и персонализации всех видов помощи нуждающимся в ней. Корзинки с провизией и помощь в устройстве на работу, юридический и неюридический советы, улаживание небольших конфликтов с законом, помощь способному, но бедному пареньку в получений партийной стипендии в местном колледже, уход за потерявшими близких родственников—целая гамма нужд, несчастий, в кото­рых пострадавший нуждается fi друге, и особенно в друге, знающем жизнь и могущем помочь кое в чем,— все это может 7 сделать участковый уполномоченный, всегда готовый прийти на помощь попавшим в затруднительное положение.

Чтобы оценить эту функцию политической машины, важно отметить не только то, что эта помощь оказывается, но и то, какими путями она оказывается. ХГуществует много официальных агентств для оказания разных видов помощи. Благотворительные общества, муниципальные здания, бесплатная юридическая по­мощь, медицинская помощь в бесплатных госпиталях, отделы помощи безработным, иммиграционные власти — все эти и множе­ство других организаций могут оказать самые разнообразные виды помощи. Но какой контраст между профессиональными методами сотрудника муниципального отдела благосостояния, который воспринимается обращающимися как холодная бюрокра­тическая машина, оказывающая ограниченную помощь после детального исследования того, каковы у «клиента» законные права на получение такой помощи, и неформальными методами участкового уполномоченного, который не задает вопросов, не выясняет законности оказания помощи и не «сует нос» в личные дела54.

 

Для многих потеря «самоуважения» — слишком высокая цена за официальную помощь. В полную противоположность муници­пальному чиновнику по делам благотворительности, который так часто является представителем иного социального класса, образо­вательного ценза и этнической группы, участковый уполномо­ченный является «одним из нас», который понимает, о чем идет речь. Снисходительная щедрая леди едва ли сравнится с все понимающим другом в беде. В этой борьбе между альтернативны­ми структурами за выполнение номинально одной и той же функции обеспечения помощи и поддержки нуждающимся ясно, что представитель политической машины лучше связан с группа­ми, которые он обслуживает, чем безличный, профессиональный, социально отдаленный и связанный законом служащий по обеспечению благосостояния. И так как политический деятель время от времени может влиять на официальные организации по оказанию помощи, в то время как чиновник муниципалитета практически никак не влияет на политическую машину, то это обстоятельство только усиливает эффективность последней. Более простыми и, может быть, также более резкими словами эту существенную функцию политической машины охарактеризовал в беседе с Линкольном Стеффенсом Ломасни, политический лидер одного из районов Бостона: «Я думаю,— сказал он,— что в каждом районе должен быть человек, к которому может прийти любой парень — неважно, что он наделал,— и получить помощь. "Помогайте, вы понимаете это, плюньте на свои законы и права, помогайте"55.

54            Sherwood   R. E. Op. cit.

55            The Autobiography  of  Lincoln  Steffens.  N.  Y.,   1931.  P.  618;  Chapin F. S. Contemporary American Institutions. N. Y., 1934. P. 40—54, 570, 572-573.

 

Таким образом, неимущие классы составляют одну подгруппу, желания которой более адекватно удовлетворяются политической машиной, а не узаконенными социальными структурами.

Для второй подгруппы, подгруппы бизнеса (прежде всего большого, но также и «малого»), политические боссы выполняют функцию по обеспечению этой группы политическими привилегиями, которые несут с собой непосредственные экономические выгоды. Корпорации, среди которых предприятия общественного пользования (железные дороги, городской транспорт, электро­станции, предприятия связи) оказываются наиболее показатель­ными в этом отношении, стремятся получить специальную политическую поддержку, которая позволила бы им укрепить их положение и приблизиться к своей цели — получению макси­мальных прибылей. Интересно, что корпорации часто хотят избежать хаоса неконтролируемой конкуренции. Они желали бы большей надежности, короля в экономике, который контролировал бы, регулировал и организовывал конкуренцию, но такого, который бы не был официальным лицом, подчиненным в своих решениях общественному контролю (последнее было бы «прави­тельственным контролем», а значит табу). Политический босс выполняет эти требования превосходным образом.

Если отвлечься на минуту от моральных соображений, то нельзя не прийти к выводу, что политический аппарат босса построен таким образом, что он может выполнить все эти функции с минимальными издержками. Держа в своих опытных руках нити управления различными правительственными подразделениями, бюро и агентствами, босс рационализирует отношения между широкой публикой и частным предпринимательством. Он является представителем мира бизнеса в других, чуждых (и иногда недружественных) правительственных кругах. Эти его экономи­ческие услуги хорошо оплачиваются респектабельными клиентами бизнеса. В статье, названной «Апология взятки», Линкольн "Стеффенс говорит, что «наша экономическая система, которая предоставляет богатство, власть и одобрение людям, оказавшимся достаточно смелыми и способными приобрести нечестным путем лес, шахты, нефтяные поля и привилегии, является порочной»56. «Босс и его машина стали составной частью организации экономики,— утверждал Линкольн Стеффенс на конференции руководителей бизнеса в Лос-Анжелесе.— Ни одно предприятие, будь то открытие железной дороги или разработка леса и т. д., не может начать действовать, если его руководитель не будет подкупать или не присоединится к коррупции правительства. По секрету вы не можете не признаться мне, что дело обстоит именно так. И я скажу вам здесь полуофициально, что дело обстоит именно так. И так по всей стране. Это означает,— делает вывод Стеффенс, обращаясь к участникам конференции,— что мы имеем организацию общества, в котором по ряду причин вы и вам подобные, наиболее способные, умные, деятельные руководители общества должны (вынуждены) выступать против общества и его законов»57.

56            Ibid.

57            Ibid.

 

Так как спрос на особые привилегии заложен в самой структуре этого общества, то босс выполняет различные функции для этой второй подгруппы лиц, ищущих привилегий. Эти «потребности» бизнеса в их настоящей форме не могут быть адекватно удовлетворены обычными и одобренными культурой социальными структурами; отсюда незаконная, но более или менее эффективная организация политической машины стремится предо­ставить эти услуги нуждающимся. Поэтому занимать исключи­тельно моральную позицию по отношению к «продажной полити­ческой машине» — значит упускать из виду структурные условия, которые порождают это столь резко критикуемое «зло». Принятие же функционального подхода не означает апологии политической машины, но означает более прочную основу для изменения или уничтожения машины путем создания специфических структурных механизмов с целью устранения этих требований мира бизнеса или для удовлетворения этих требований альтернативными средствами.

Третий ряд характерных функций, выполняемых политической машиной для специальных подгрупп, составляют функции по обеспечению альтернативных каналов социальной мобильности для тех, кому не доступны принятые возможности личного «продвижения». Чтобы постичь источники этой «потребности» (социальной мобильности) и то, как политическая машина помогает удовлетворить эту потребность, следует рассмотреть структуру нашей культуры и общества. Как известно, американ­ская культура всячески подчеркивает значение денег и власти в качестве критерия «успеха», законного для всех членов общества. Деньги и власть, отнюдь не являясь единственными целями деятельности, задаваемыми нашей культурой, тем не менее остаются наиболее важными ценностями. Однако определенные подгруппы и определенные экологические зоны не имеют бла­гоприятных возможностей для достижения этих показателей успеха (денег и власти). Они образуют, короче говоря, подгруппу населения, «которая усвоила отношение культуры к финансовому успеху как главному успеху и вместе с тем не имеет доступа к общепринятым и узаконенным средствам достижения такого успеха». Обычные профессиональные возможности лиц в таких зонах почти полностью ограничиваются сферой ручного труда. При условии того, что наша культура крайне низко оценивает физический труд и, наоборот, подчеркивает престиж администра­тивно-чиновничьего труда, становится совершенно ясно, что в результате возникает тенденция к достижению целей, одобряе­мых культурой, любыми возможными средствами. С одной стороны, «от этих людей требуется направлять свое поведение в сторону накопления богатства (и власти) и, с другой стороны, как правило, они лишены эффективных возможностей делать это узаконенными средствами».

Именно в этих условиях социальной структуры политическая машина выполняет существенную функцию обеспечения путей социальной мобильности для лиц, поставленных в неблагопри­ятное положение. В этом контексте даже продажная политическая машина и «рэкет» «представляют собой триумф аморальной изобретательности над морально предписываемым «поражением», когда каналы вертикальной мобильности закрыты или сужены в обществе, которое уделяет большое внимание экономическому процветанию (власти) и социальному продвижению всех его членов». Как заметил один социолог на основе многолетних наблюдений в районе трущоб, «социолог, который осуждает рэкет и политические организации как отклонения от желательных стандартов поведения, пренебрегает тем самым некоторыми существенными элементами жизни в трущобах...» Он не выявляет функций, которые они выполняют для членов (групп, проживаю­щих в трущобах). Ирландские и более поздние иммигранты сталкивались со значительными трудностями при устройстве в нашей городской, экономической и социальной структуре. Считает ли кто-нибудь, что иммигранты и их дети могли бы достичь современной степени социальной мобильности, если бы они не захватили контроль над политической машиной некоторых наших крупных городов? То же самое справедливо для организа­ции рэкета. Политика и рэкет оказались важными средствами социальной мобильности для лиц, которые в силу этнической; принадлежности и низкого социального статуса не могли продвигаться по «респектабельным» каналам58.

 

58 W h у t e W. F. Social Organization in the Slums // ASR. 1943, N 8. P. 34— 39.

 

Это представляет тогда третий тип функций, выполняемых политической машиной для определенной подгруппы. Эта функ­ция, можно отметить мимоходом, выполняется самим фактом существования и действия политической машины, ибо именно в этой машине эти индивидуумы и подгруппы более или менее удовлетворяют потребности, порожденные в них культурой. Мы имеем в виду те услуги, которые политический аппарат оказывает своему персоналу. Но рассматриваемый в более широком контексте, показанном нами, он уже не кажется нам более простым средством повышения социального статуса лиц, стремя­щихся к прибыли и власти, но выступает как организационное средство обеспечения подгрупп, которые в противном случае либо вообще оказались бы исключенными из «гонки» за деньгами и властью, либо же поставленными в ней в неблагоприятные условия.

Как политическая машина обслуживает «узаконенный» бизнес, точно так же она выполняет аналогичные функции для «неза­конного» бизнеса-порока, преступления и рэкета, и в данном случае фундаментальная социологическая роль машины в этом плане может быть оценена более полно только тогда, когда мы временно отбросим отношение морального негодования и исследу­ем с полным беспристрастием фактические действия этой организации. При таком подходе мы сразу же обнаруживаем, что подгруппа профессиональных преступников, рэкетиров или игроков имеет существенное сходство с организацией, требованиями и действиями подгрупп промышленников, людей бизнеса или торговцев; как есть короли леса и короли нефти, так есть короли порока и короли рэкета. Если растущее узаконенное предпринима­тельство организует административные и финансовые синдикаты для того, чтобы «рационализировать» и «объединить» различные области производства и деловой активности, то и растущий рэкет и преступность организуют синдикаты для того, чтобы внести порядок в сферы производства противозаконных благ и услуг, в области, которые в противном случае остались бы хаотичными. Если узаконенный бизнес считает разрастание мелких предприя­тий расточительным и малоэффективным явлением, заменяя, например, сотни мелких бакалейных лавок гигантскими торговыми кварталами, то и незаконный бизнес усваивает этот деловой подход и синдикализирует преступность и порок.

И наконец, что является во многих отношениях самым главным, существует фундаментальное сходство, если не почти полное тождество, в экономических ролях узаконенного и неза­конного бизнеса. Оба бизнеса имеют в некоторой степени дело с обеспечением товарами и услугами, на которые имеется экономический спрос. Оставляя в стороне моральные соображе­ния, обе эти деятельности оказываются бизнесом, индустриальны­ми и профессиональными организациями, распространяющими предметы потребления и услуги, нужные некоторым людям, и для которых существует рынок, где эти предметы потребления и услуги превращаются в товары. А в преимущественно рыночном обществе следует ожидать, что всякий раз, как появится рыночный спрос на определенные предметы и услуги, немедленно возникнут соответствующие предприятия.

Как хорошо известно, порок, преступность и рэкет являются «большим бизнесом». Обратите внимание на то, что в США в 1950 году, как предполагалось, было около 500 000 профессио­нальных проституток, и сравните эту цифру с приблизительно 200 000 врачей и 30 000 медицинских сестер. Весьма трудно решить, у кого была большая клиентура: у женщин и мужчин — представителей медицинской профессии либо у женщин и муж­чин — профессиональных представителей порока. Безусловно, было бы трудно оценить активы, доходы, прибыли и дивиденды незаконных игорных предприятий в США и сравнить их с активами, доходами, прибылями и дивидендами, скажем, обувной промышленности, но вполне возможно, что обе индустрии приблизительно равны в этих отношениях. Не существует точных цифр относительно того, какие деньги тратятся ежегодно на незаконное приобретение наркотиков; вероятно, что на них тратится меньше денег, чем на покупки сладостей, но также вполне вероятно, что эта сумма превышает сумму затрат на книги.

Не стоит большого труда, чтобы установить, что со строго экономической точки зрения не имеется существенного различия между поставкой узаконенных  и  незаконных товаров  и  услуг.

Продажа спиртных напитков великолепно иллюстрирует это положение. Было бы бессмысленно оспаривать то, что до 1920 года (когда в силу вошла 18-я поправка к конституции) продажа спиртных напитков являлась экономической услугой, что с 1920 по 1933 год производство и продажа спиртных напитков перестали быть экономической услугой, осуществляемой в ры­ночных условиях, и что с 1934 года по настоящее время она снова приобрела вид экономической услуги. Или же было бы абсурдно с экономической (не моральной) точки зрения утверждать, что продажа запрещенного спиртного в «сухом» штате Канзас является в меньшей степени ответом на рыночный спрос, чем продажа открыто произведенного спиртного в соседнем «мокром» штате Миссури. Примеры такого рода могут быть увеличены во много раз. Можно ли утверждать, что в европейских странах, где проституция легализована, проститутка оказывает экономическую услугу, в то время как в США, где проституция не санкционирова­на законом, проститутка не оказывает экономической услуги? Или же что специалист по абортам действует на экономическом рынке, когда он имеет одобренный легальный статус, и находится вне его, если закон запрещает его деятельность? Или же утверждать, что игорные дома удовлетворяют специфический спрос на развлечения в Неваде, где они являются самыми большими , деловыми предприятиями наиболее крупных городов штата, но что они существенно отличаются с точки зрения их экономического статуса от кинотеатров в соседнем штате Калифорния? . Непонимание того, что все эти бизнесы могут отличаться от /[«узаконенных» бизнесов только с моральной, а не с экономической точки зрения, приводит к весьма путаным выводам. Коль скоро ' признается экономическое тождество этих двух видов бизнеса, мы можем предполагать, что если политическая машина оказывает определенные услуги «узаконенному большому бизнесу», то тем более вероятно, что она будет оказывать подобие же услуги «незаконному большому бизнесу». И, безусловно, так во многих случаях и бывает.

Характерной функцией политической машины для ее клиентов из мира преступности, порока и рэкета является то, что она дает им возможность функционировать при удовлетворении экономиче­ского спроса на большом рынке без вмешательства государ­ственных властей. Как большой бизнес, так и большой рэкет и организованный преступный мир могут вносить деньги в партий­ные избирательные кассы для того, чтобы свести правитель­ственное вмешательство к минимуму. В обоих случаях, в разной степени, политическая машина может обеспечить «защиту». В обоих случаях многие черты структурного контекста являются тождественными: (1) рыночный спрос на предметы потребления и услуги; (2) забота предпринимателей о максимизации прибылей своих предприятий; (3) потребности в частичном контроле за правительственной машиной, которая в противном случае могла бы   вмешаться   в   деятельность   бизнесмена,   направленную   на получение максимальных прибылей; (4) потребности в эффектив­ном, сильном и централизованном агентстве, которое обеспечило бы эффективную связь «бизнеса» с правительственной машиной.

Отнюдь не предполагается, что предшествующее изложение исчерпало все функции политической машины или же все подгруппы, обслуживаемые ею; мы по крайней мере можем видеть, что в современных условиях она выполняет некоторые функции для этих разнообразных подгрупп, функции, которые не выполняются адекватным образом структурами, одобряемыми и принятыми в данной культуре.

Несколько дополнительных выводов из этого анализа полити­ческой машины могут быть бегло упомянуты здесь, хотя совершенно очевидно, что они требуют обстоятельной разработки.

Во-первых, предыдущий анализ имеет прямое значение для социальной инженерии. Он помогает объяснить, почему периоди­ческие попытки «политических реформ», попытки «изгнать негодяев» и «очистить политику», как правило (хотя и необяза­тельно), оказываются такими недолговечными и безрезультатны­ми. Этот анализ подтверждает основную теорему: любая попытка уничтожить существующую социальную структуру без создания адекватной альтернативной структуры для выполнения функций, ранее выполнявшихся уничтоженной организацией, обречена на провал (нет нужды говорить, что эта теорема применима к гораздо более широкой сфере, нежели один пример с политиче­ской машиной). Когда «политическая реформа» ограничивает свою задачу «изгнанием мошенников», то начинается не что иное, как социологические фокусы. Эта реформа может привести к появлению новых фигур на политических подмостках; она может служить непреднамеренной социальной функцией убеждения избирателей в том, что моральные добродетели останутся незапятнанными и в конечном счете восторжествуют; она может в действительности вызвать изменение персонала политической машины; она даже может на какое-то время настолько урезать деятельность машины, что многие ранее удовлетворявшиеся потребности останутся неудовлетворенными. Но если только реформа не предполагает «реформации» социальной и политиче­ской структуры в такой степени, что существующие потребности удовлетворяются альтернативными структурами, или если она не производит таких изменений, которые полностью уничтожают эти потребности, то политическая машина неизбежно возвратится к исходному состоянию в социальном порядке вещей.

Стремиться к социальным изменениям, не учитывая должным образом явных и латентных функций, выполняемых социальной организацией, подлежащей изменению,— это скорее заниматься социальными заклинаниями, чем подлинной социальной инжене­рией. Понятия о явных и латентных функциях (или об их эквивалентах) являются обязательными моментами в теоретиче­ском багаже социального инженера. В этом фундаментальном смысле данные понятия не просто «теоретичны»  (в ругательном значении этого слова), но чрезвычайно практичны. При проведе­нии преднамеренного социального изменения их можно игнориро­вать только ценой значительно возрастающего риска поражения.

Второй вывод из проведенного анализа политической машины также имеет значение для более широкой сферы в сравнении с рассмотренной нами областью. Часто отмечался тот парадокс, что опору политической машины, составляют как «респектабель­ные» элементы делового мира, которые, конечно же, противостоят преступникам и рэкетирам, так и совершенно опустившиеся элементы дна. На первый взгляд это обстоятельство приводится как пример весьма странного сожительства. Дипломированный судья нередко произносит приговор тому самому рэкетиру, рядом с которым он сидел прошлым вечером на неформальном ужине политических заправил. Районный прокурор сталкивается с осво­божденным преступником по дороге в заднюю комнату, где политический босс проводит собрание. Крупный бизнесмен и крупный рэкетир могут почти с равным основанием жаловаться на «вымогательские» поборы в фонд партии, требуемые боссом. Социальные противоположности сходятся в прокуренной комнате преуспевающего политика.

В свете функционального анализа все это не представляется более парадоксальным. Поскольку машина обслуживает как деловой, так и преступный мир, то обе, на первый взгляд противоположные, группы взаимодействуют.

Анализ политической машины подводит к еще более общей теореме: социальные функции данной организации помогают определить структуру (включая набор персонала, входящего в эту структуру), точно так же как структура помогает определить эффективность, с которой выполняются данные функции. С точки зрения социального статуса группа бизнесменов и группа преступников являются, конечно, противоположными полюсами. Но статус не определяет полностью поведение и взаимоотношения между группами. Функции видоизменяют эти отношения. Учиты­вая их характерные потребности, различные подгруппы в большом обществе являются «объединенными», каковы бы ни были их личные желания или намерения, централизованной структурой, которая обслуживает эти потребности. Иными словами, со многими оговорками, которые требуют дальнейшего анализа: структура влияет на функцию, а функция влияет на структуру.

Заключительные замечания

Обзор некоторых существенных моментов структурного и функционального анализа лишь намечает наиболее важные проблемы и возможности данного способа социологического мышления. Каждый из зафиксированных в парадигме пунктов требует дальнейшего теоретического рассмотрения и накопления опыта в области эмпирических исследований. Но ясно и то, что в   функциональной  теории  освобожденная  от  сковывающих  ее традиционных постулатов, которые превращали ее едва ли в что-либо большее, чем запоздалая рационализация повседневной практики, социология находит одну из основ систематического и важного для эмпирических исследований метода. Есть основа­ния надеяться, что намеченное здесь направление будет стимули­ровать дальнейшую систематизацию функционального анализа. Со временем каждая часть парадигмы превратится в документи­рованный, проанализированный и систематизированный раздел истории функционального анализа.