ГУМАНИСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Ф. Знанецкий ИСХОДНЫЕ ДАННЫЕ СОЦИОЛОГИИ1

1 Znaniecki F. V. The Data of Sociology. Публикуемый материал пред­ставляет собой сокращенную 3-ю главу кн.: Znaniecki F. V. The Method of Sociology. N. Y., 1934. P. 90—136.

Перевод С. Татарниковой.

Социология как теория «обществ» или «сообществ»

С тех пор как социология сознательно начала конституиро­ваться как отдельная, отличная от политической теории дисципли­на, она заняла особую позицию по отношению к выбору и детерминации предмета своего исследования, позицию, просуще­ствовавшую вплоть до конца XIX столетия и отчасти сохранив­шуюся до сих пор у ученых натуралистического толка. Несмотря на то что отдельные явления, которыми она первоначально занималась, принадлежали к сфере культуры, она рассматривала их как компоненты естественных систем. Такой подход, наме­тившийся еще в XVII веке, был полностью развит к середине XIX столетия Контом, Спенсером и их последователями. Счита­лось, что социология изучает общество. Общество понималось в основном как закрытая естественная система биопсихологиче­ских человеческих индивидов. Более или менее сходные системы наблюдаются и в природе: скопления одноклеточных организмов, многоклеточные с дифференцированными органами и функциями, ассоциации многоклеточных организмов — гомогенные, вроде стад и стай животных, и гетерогенные, вроде растительных сообществ. Как известно любому социологу, аналогия, прове­денная Контом между обществом и сложным многоклеточным организмом, широко использовалась Спенсером, Шеффле, Лилиенфельдом, Борисом, Новиковым и многими другими.

Три правила, в разных соотношениях и комбинациях, исполь­зовались для описания этой естественной системы. Во-первых, общество должно было по преимуществу занимать определенную географическую территорию; во-вторых, предполагалось, что оно обладает степенью расовой гомогенности. Эти два правила были чисто натуралистическими: географическая изоляция и расовый состав могли быть удостоверены теми же самыми методами внешнего наблюдения, что применяются для фиксирования изоляции и состава растения или колонии полипов.

Однако третье правило нарушает последовательность натура­листической    позиции.    Оно    вводит   в   эту   систему   огромное количество культурных данных. Общность людей определенной, смешанной или чистой расовой принадлежности, населяющая определенную территорию, представляет собой общество лишь в том случае, если эти люди являются членами социальной группы — орды, семьи, племени, рода, деревни, города, государ­ства — или по крайней мере конгломерата взаимосвязанных групп. В самом деле, что бы ни говорилось о «животных обществах», человеческие группы есть продукт культуры: членство в группе и даже самое существование социальной группы, какой бы элементарной ни была ее организация, не может быть установлено без содействия гуманистического фактора. Род, племя, государство, даже семья и орда осуществляют свое бытие в опыте и деятельности своих членов, образовавших и ныне поддерживающих их существование.

Социология не отрицала этого. Наоборот, она намеревалась изучать не только социальные группы как культурные продукты объединенных в коллектив людей, но и все культурные системы, существующие в сфере опыта и деятельности этих людей, созданные и поддерживаемые ими. Общество в контовском понимании включало всю культурную жизнь людей, составляю­щих его: язык, искусство, религию, философию, науку, технику, экономические организации. Укорененные в природе своими телами, люди погружены в культуру своим сознанием. А культура общества едина для всех его членов; общество, простая общность индивидов с натуралистической точки зрения, представало в своем культурном срезе надличностной сущностью, сообществом, объ­единенным одной общей культурой. Все культурные системы, изучаемые раздельно специальными дисциплинами, были тесно сплетены в культурной жизни общества, образуя, по сути, статическое и динамическое единство.

Последователи Конта сохранили эти сущностные посылки без сколько-нибудь серьезных изменений. Одни приписывали большее, другие — меньшее значение психическим факторам в противовес материальным в возникновении и существовании обществ; некоторые примыкали к контовскои оценке личности как мысляще­го существа, не имеющего никакой другой сознательной жизни, кроме той, в которой он участвует как член общества, причастный к его культуре; в то же время другие трактовали ее как психологи­ческое бытие, лишь опосредованно связанное с обществом через коммуникацию и кооперацию. Отдельные типы явлений, составля­ющих культуру общества, мыслились как более, другие — как менее фундаментальные. Если Конт отдавал первенство интеллек­туальным факторам, то другие социологи вслед за Сен-Симоном подчеркивали важность экономических или технических явлений; некоторые, вдохновленные частично старыми доктринами, ча­стично — философией Гегеля, видели в государственной системе верховный и определяющий феномен общества.

Мы не намереваемся в настоящий момент подвергать эту социологическую концепцию систематической критике, так как она уже получила свою историческую оценку. Данной концепции не удалось выработать единой валидной и общеприемлемой научной теории обществ: не было создано ни закона, применительного для объяснения и прогнозирования изменений в обществах, ни последовательной классификации этих обществ, ни даже общего описания какого-нибудь отдельного их класса, способного га­рантированно выделить все существенные отличия, присущие этому и только этому классу. Мы ни в коем случае не имеем в виду, что социологи, работавшие в русле этой теории, не достигли никаких истинных, точных и важных научных результа­тов. Напротив, мы уверены, что в их трудах, в огромной степени недооцененных нынешним поколением социологов, заключено много ценного знания. Но это знание относится не к главному предмету их изысканий — обществу, а к тому, что сами эти авторы считали второстепенными проблемами, такими, как проблемы структурных характеристик и изменений определенных групп и институтов или проблемы, связанные с социально-психологиче­скими процессами.

Вся эта теория выстраивается вокруг одного поразительного заблуждения, отождествляя два в корне различных и несоизмери­мых понятия: общество как естественную систему, элементами которой являются индивидуальные животные виды homo sapiens, и общество как комбинацию систем, чьи элементы есть культурные ценности, такие, как язык, религия, техника, экономические и политические организации и т.д. То, что это очевидное логическое противоречие не привлекало внимания тех в других отношениях глубоких мыслителей, которые создали великие социально-философские системы прошлого, должно быть, веро­ятно, объяснено влиянием главенствовавшего в научной филосо­фии прошлого века монистического направления, в рамках которого они находились.

Но хотя эта фундаментальная ошибка не была ни обнаружена немедленно, ни выявлена даже после того, как произведенный ею результат оказался обычной научной непродуктивностью, тем не менее сам прогресс точных индуктивных исследований в соседних сферах постепенно исправил ее путем лишения данного типа социологии практически всего, в чем она видела собственный предмет, и распределения всего этого — по крайней мере того, что могло трактоваться научно,— между другими дисциплинами.

С одной стороны, в самом деле, все позитивные и разрешимые проблемы, касающиеся природного аспекта человеческих со­обществ, за последние 60 или 70 лет были освоены чисто естественными науками, такими, как, например, этногеография и антропология, оснащенными гораздо лучше социологии для работы с подобными проблемами. Их размежевание с социологией оказывается не совсем полным за счет того, видимо, что некоторые географы и антропологи обнаруживают тенденцию к «объясне­нию» культурных феноменов, в то время как многие социологи интересуются расовыми и географическими вопросами. Впрочем, если мы сравним в этом отношении Гобино и Рипли, Демолина и Брюне, мы сможем с уверенностью ожидать наступления момента, когда линия раздела между антропологией и антропогеографией, с одной стороны, и социологией и другими науками о культуре, с другой, будет проведена четко и безошибочно.

Разумеется, существует неисчислимое количество насущных вопросов, касающихся отношений между естественными и куль­турными системами, и они должны рассматриваться, невзирая наразмежевание соответствующих наук. Но из этого вовсе не вытекает, как хотели бы заключить защитники старого воззрения на социологию как на посредницу между науками естественными и культурными, что эти проблемы должны или хотя бы могут стать особой привилегией одной научной дисциплины2. Отнюдь нет. Эти проблемы столь многочисленны и разнообразны, что абсолютно невозможно свести их к единому знаменателю. Каждая отдельная наука имеет дело с различными проблемами в ходе своих изысканий и должна разрешить их на собственных основаниях и с помощью собственных методов. <…>

2 Я полагаю, что этот тезис является слабейшей частью работы П. Сорокина «Современные социологические теории» (Нью-Йорк, 1928), в других отношениях весьма ценной.

 

Таким образом, в то время как исследование природного аспекта человеческих сообществ понемногу, но зато окончательно переходило от социологов к более приспособленным для этого географам и антропологам, параллельный процесс недавно начал задевать и другую — культурную — грань обществ XIX века. Взятая на себя социологией задача исследования культурных сообществ оказалась выше ее сил, как, впрочем, и выше сил любой отдельной науки.<…> По мере того как росли богатство и точность знания о конкретных культурных сообществах, станови­лось все труднее организовать в рационально-синтетическую картину все известное о цивилизации какого-нибудь отдельного сообщества, сколь бы простой она ни казалась, и все более сомнительными представлялись те сходства, на которые обычно полагались социологи (главным образом представители эволюци­онной школы). Отсюда неизбежен вывод, что культурная жизнь любого человеческого сообщества, взятая во всей ее целостности, столь богата и хаотична, содержит столь много гетерогенных культурных систем, воздействующих друг на друга различными и неисчислимыми путями, и изменяется столь неожиданно и непрерывно, что вряд ли окажется возможным осуществить обоснованный научный синтез, что с очевидностью преграждает путь любой сравнительной науке о культурных сообществах.

В самом деле, в ходе недавних исторических, археологических и в особенности этнологических исследований были обнаружены некоторые относительно ограниченные и относительно стабильные комбинации различных культурных систем. Это так называемые культурные комплексы ныне главенствующей  школы этнологии.

Каждый такой культурный комплекс содержит определенные технические, социальные, религиозные, эстетические, экономиче­ские системы, взаимосвязанные таким образом, что все они появляются обычно вместе в культурной жизни человеческих сообществ. Но такой культурный комплекс не есть нечто совпадающее с цивилизацией любого сообщества, так как каждая цивилизация, какую мы знаем, содержит различные пересекающи­еся культурные комплексы, и способы из пересечения, смешения и взаимодействия опять-таки весьма различны и многочисленны. Более того, не существует никакой рациональной необходимости, никаких постоянных законов, связывающих воедино различные системы культурного комплекса. Например, какую-либо религи­озную систему с определенной технической системой. Не суще­ствует и какого-либо динамического закона, какой-либо причин­ной обусловленности, определяющих возникновение и развитие комплексов, их распространение на определенные культурные области. Существование любого культурного комплекса и его полное или частичное принятие определенными культурными сообществами есть просто исторические факты, которые имеют место однажды и никогда более не повторяются. Это главная причина того, почему современная этнология является историче­ской в противовес более ранней эволюционной этнологии, полагавшей, что различные культурные системы, сосуществующие в человеческом сообществе, были необходимо взаимозависимы и что существовали универсальные законы, повсеместно управляв­шие переходом от одного типа цивилизации к другому.<…>

Однако все еще продолжаются попытки возродить понимание социологии как науки о культурных сообществах. Главный аргумент в ее пользу выстраивается на том очевидном факте, что совокупная жизнь сообщества — племени, нации, деревни или города,— даже если она, вопреки вере старых социологов, и не образует высшую разновидность органического единства, все-таки есть нечто большее, чем простая сумма гетерогенных явлений.

Хотя исходные посылки этого аргумента безупречно истинны, заключение ложно. Простого факта взаимного воздействия различных культурных систем еще недостаточно для оправдания существования отдельной науки для его изучения, так как эта задача уже осуществляется различными частными науками. Все технические, политические, религиозные, научные влияния этого воздействия, которым в культурном сообществе подвергаются, скажем, экономические системы, должны изучаться экономистом; религиовед должен учитывать модификации религии вследствие экономических, политических и научных процессов, ротекающих в культурной среде, и т.д. Кое-что может быть и обращено после того, как будут взяты в расчет различные культурные системы, составляющие цивилизацию человеческого сообщества. Люди, включенные в определенный набор взаимосвязанных систем (а среди этих систем обычно бывают и определенные социальные группы (территориальные,   родственные   или   целевые),   могут более или менее преисполниться сознанием этого факта и в той или иной степени проявить готовность к взаимодействию для пользы общей цивилизации и для направления этой цивилизации на общую пользу. Эти сознание и готовность, если они существу­ют, формируют социальную связь, объединяющую этих людей вне и над всякими формальными социальными связями, обязанными своим существованием регулируемым общественным отношениям и организованным социальным группам. Реальность такой связи проявляется в таких знакомых всем явлениях, как общественное мнение, коллективный контроль над лицами и группами со стороны социальной среды, развитие новых идеалов и попытки их реализации вне организованного группового действия. Если свести понятие «сообщество» к гуманистической реальности, охватывающей эти феномены, не остается никаких сомнений в том, что «сообщество» в таком понимании может быть исследовано наукой и что социология — это наука для его исследования как одного из специфически общественных яв­лений. <;...>

В одном мы можем быть уверены — в том, что будут прилагаться все новые и новые усилия с целью оживить старую синтетическую концепцию социологии, так как здесь задействова­ны мощные интеллектуальные и моральные интересы. Каждый думающий человек хочет достигнуть некоторого понимания тотальности цивилизации, к которой он принадлежит, сравнить ее с другими цивилизациями, истолковать их историю, найти, если возможно, путеводные нити в кажущемся хаосе исторической эволюции человечества. Такие интересы бессмертны и имеют то же оправдание, что и старый метафизический интерес к толкованию мира природы как некоего упорядоченного и рационального целого. И есть старая и установившаяся дисциплина, удовлетво­ряющая их: философия истории. Мы не собираемся ни отрицать ее права, ни приуменьшать ее значимость. Все, против чего мы возражаем, сводится к социологии, нацеленной на роль пози­тивной индуктивной науки, точной и объективной, не понимающей своих сил и слабостей до тех пор, пока ей не приходится на практике осуществлять эти притязания.<...>

Социология как общая теория культурных явлений

Стремление стать наукой о культуре в целом в противовес таким частным наукам, как экономика, лингвистика и теория религии, выразилось в еще одном социологическом течении более позднего происхождения. Это течение берет свое начало в школах Тарда и Дюркгейма, которые, несмотря на свое широко известное противостояние, все же имели много общего, и с тех пор оно распространялось очень широко, иногда двигаясь в старом русле, иногда давая важные новые вариации. Общей теоретической целью Тарда и Дюркгейма, их последователей и соратников стало построение не общей теории обществ  (хотя концепция общества часто по-другому. Но дело не в наименовании. Суть в том, что эти исследования затрагивают некоторую часть материала, который старые социологические школы рассматривали как собственный; но это та часть, которая и для старых школ была объектом особого внимания, и — что еще важнее — этим материалом не занимаются вообще или занимаются безрезультатно устоявшиеся специальные науки о культуре, за одним или двумя исключениями, на которые мы укажем позже.

Уже были предприняты попытки эксплицитно сформулировать имплицитные стандарты отбора социологических данных исходя из тех же посылок, из которых исходили и мы: социология — это частная наука о культуре с собственным эмпирическим полем. И если мы попытаемся улучшить эти исходные посылки, дав наше собственное определение, то только потому, что большинство из них представляются все еще до некоторой степени подверженными влиянию старых социологических школ. Это в особенности относится к концепции Зиммеля, согласно которой все культурные явления имеют социальную «форму», хотя их «содержание» является не социальным, а религиозным, экономическим, лингви­стическим. Эта концепция, хотя она и имела большое влияние на современную немецкую методологию.., ошибочна. Очевидно, что нет простой «формы», что это всегда особенный класс эмпириче­ских данных, сопровождающих различные культурные системы во многом так же, как теоретическая рефлексия сопровождает многие из них в высокоразвитых цивилизациях, религиозных верованиях и ритуалах на более ранних стадиях культуры...

Сравнивая специфические данные, которые уже фактически освоены социологией,— что привело к полному или частичному исключению других частных наук,— мы находим, что они легко распадаются на четыре главных подразделения.

Теория социальных действий

Первое из этих подразделений не только отчетливо отделено от остальных видов культурных данных — экономических, религи­озных, эстетических и т.д. Более того, проводимые с ним исследования уже в значительной степени были систематизирова­ны и составляют отдельную дисциплину. Мы имеем в виду так называемую «социальную психологию»... Данные, составившие материал этой науки, могут быть коротко и условно описаны как действия, производимые над человеком как над объектом и призванные вызвать определенные реакции с его стороны. Это социальные действия, вполне отличные от других действий, производимых не над людьми, а над материальными предметами, экономическими ценностями, сакральными объектами и мистиче­скими силами, объектами эстетического восприятия, лингвистиче­скими символами или научными теориями и призванные произве­сти   не   человеческие   реакции,   а   технические,   экономические, религиозные, художественные, литературные,  научные результа­ты.

Это различие, разумеется, не предотвращает частого использо­вания социальных действий в качестве просто вспомогательной функции, например, когда люди борются за экономические цели или побуждают других помочь в технической работе. Так же часто бывает и обратная связь, когда несоциальные действия являются вспомогательными по отношению к социальным; так, техническая продукция может служить целям реваншистской войны; человек может копить богатство не по экономическим мотивам, а ради признания близких, женщина — выходить на сцену не ради искусства, а ради славы.<...>

Но мы должны сказать, что в дополнение к упомянутой здесь под наименованием «социальная психология» появилось несколь­ко других дисциплин, эмпирический материал которых — не социальные действия, а нечто совершенно иное. Так, изучение поведения толпы, проведенное в конце прошлого столетия Зигелем, Ле Боном и другими, породило идею, что все коллектив­ные действия, каковы бы ни были их объект и намерения, существенно отличаются от индивидуальных действий; «социаль­ная психология» как социология коллективного или группового поведения в целом стала противоположной «индивидуальной психологии» как психологии индивидуального поведения в целом.

Существует очевидный, хотя и не всегда четко осознаваемый, фундаментальный конфликт между этой и предыдущей концепция­ми. Взамен определения действий по их объективному аспекту, их объектам, результатам и методам, эта концепция определяет их только по субъективному источнику — по природе агента. Без сомнения, большая часть действий, производимых коллективно, в самом деле отличается от большей части действий, производи­мых индивидуально, но не столько из-за их внутренних особенно­стей, сколько в силу того, что они обычно сопровождаются социальными действиями, как это было определено нами раньше. Когда некоторое число индивидов публично творят совместную молитву, линчуют преступника или делают на фабрике гвозди, то все это факты социальной интеракции, происходящей и между ними индивидуально, и между некоторыми из них — лидерами и их оппонентами — и основной массой.<...>

Вместо того чтобы огульно относить эти коллективные действия к данным упомянутой науки, будь ее название «социальная психология», «коллективная психология», «группо­вая психология» или какое-нибудь иное, и таким образом относить их к категории, отличной от наиболее схожих с ними индивидуаль­ных действий, намного плодотворнее изучить и коллективных и индивидуальных молящихся как данные теории религии, и коллективное и индивидуальное производство гвоздей как Данные теории техники.<…>

Третья концепция социальной психологии, радикально отлича­ющаяся от двух обсужденных,— это концепция Оллпорта, Крюгеpa, Реклеса и других, по мнению которых должное поле этой науки есть, вообще говоря, биопсихический человеческий индивид в той мере, в какой он обусловлен влиянием социальной среды. Очевидно, однако, что изучение человеческих индивидов — задача, весьма отличающаяся от изучения социальных действий, как мы определили выше.

Наконец, есть четвертая концепция, распространяемая Канто­ром, , который советует социальной психологии исследовать индивидуальные реакции на все виды культурных стимулов как отличные от реакций на естественные стимулы, которыми главным образом и занималась до настоящего времени экспериментальная психология. Социальная психология в этом смысле становится натуралистической теорией культурного поведения, частью общей психологической теории поведения человеческих индивидов как биопсихических существ. Эта множественность приобретенных термином «социальная психология» значений выступает для социолога аргументом в пользу полного отказа от них. Взамен этого следует говорить просто о «теории социальных действий» как отрасли социологии. И хотя она только недавно описана и систематизирована, это старейшая отрасль нашей науки и, действительно, одна из старейших частей человеческого знания. Даже оставляя без внимания многочисленные обобщения, рассы­панные повсюду и в эпосе, и в драматической литературе всех времен и народов, мы можем проследить ее начала от философов и эссеистов... вплоть до примитивной рефлексии, заключенной в народных пословицах.

Теория социальных отношений

Намного современнее истоки второй ветви социологии, суть которой состоит в компаративной теории нравственных правил, т.е. норм, регулирующих социальные действия. Несмотря на то что всякий мыслящий наблюдатель имеет множество различных действий, данных ему для сравнения в его собственной социальной среде, он должен обычно обращаться к другим обществам, чтобы найти правила, отличные от тех, что признаны в его собственном сообществе. И даже тогда трудно достичь чисто объективной точки зрения для теоретической рефлексии, поскольку он привык относиться к морали, в которой он был воспитан, как к един­ственно обоснованной морали, как к критерию оценки других моральных систем, а не как к тому, что подлежит сравнению с ними. Социологическим теориям морали должны были предше­ствовать этнографические описания, из которых только около XVII столетия... стали возникать сравнительные этнографические обобщения. Да и в них, вплоть до последней четверти XIX века, нравственные правила, преобладавшие среди различных народов, без разбора смешивались со всеми другими культурными данными, характеризующими цивилизации этих народов.<…>

Для того чтобы показать тщетность всех усилий рационально

обосновать абсолютную и универсальную мораль, разнообразие и противоречия нравственных правил, фактически признаваемых в разные времена и в разных обществах, необходимо было систематически описать и, если возможно, объяснить их как продукты «естественной», т.е. эмпирической и причинно обу­словленной, эволюции: этология стала противостоять этике.<…>

При отборе данных для этой отрасли социологии мы должны помнить отличительную особенность нравственных правил по сравнению со всеми другими — религиозными, экономическими, техническими, интеллектуальными, эстетическими — правилами. Нравственное правило в глазах субъекта — индивида или коллек­тива,— который признает его как валидное и пытается действо­вать в соответствии с ним, выступает как обязанность, связываю­щая его по отношению к некоторому другому индивиду или коллективу, ждущему от него ее выполнения. В то же время всегда существует некоторая другая обязанность (схожая или отличная), которую этот другой индивид или коллектив осознает (или по крайней мере предполагается, что осознает) по отноше­нию к субъекту... Другими словами, социальные обязанности всегда находятся в соответствии с другими социальными обя­занностями. Обязанности могут быть весьма различны, их действительное признание и выполнение — далеко не равными, но в принципе односторонних обязанностей нет. Каждая норма, признаваемая социальным агентом как его обязанность по отношению к кому-нибудь, есть компонент социальной системы, в которой агент и объект его обязанности связаны как партнеры. Мы называем такую систему социальным отношением, и целая отрасль социологии, занимающаяся нравственными данными, может быть названа теорией общественных отношений.<...>

Хотя эта область, бесспорно, является собственно социологиче­ской и ни одна наука не конкурирует с ней в этом, интерес этики оказывается не теоретическим, а нормативным. В последнее время ведется много дискуссий относительно большой сферы, гранича­щей с областью нравственных фактов,— сферы права. В более ранних обществах не было различия между моралью и правом, но в каждом цивилизованном обществе их различия весьма оче­видны. В то же время очевидно, что в значительной мере они действительно совпадают: многие правовые нормы формулируют обязанности, реально признанные людьми в их взаимодействиях с другими людьми в их обществе, и таким образом составляют готовый материал для социологического исследования обще­ственных отношений.<…>

Теория социальных персонажей

Третья ветвь специфически социологического исследования не описана еще так отчетливо, как две предыдущие, а ее системати­зация едва началась. Вообще говоря, она имеет дело с социаль­ным аспектом человеческой индивидуальности как обусловленным и общественной средой, и собственной деятельностью человека. Каждый индивид играет некие «социальные роли», занимает некие позиции и осуществляет некие функции в своем социальном окружении, предполагающие определенные права и обязанности, которые в большинстве случаев связаны с подобными позициями и функциями и таким образом остаются независимыми от индивида, хотя способ, которым он фактически осуществляет их и выполняет свою социальную функцию в соответствии с каждой позицией, всецело зависит от него.  (...)

Поскольку индивид готовится для своих социальных ролей в процессе образования, являющегося специфически социальным в строжайшем смысле этого слова, социология должна была предпринять изучение этого процесса. Однако существование старой и устоявшейся дисциплины—так называемой теории образования — или педагогики — с ее исключительно практиче­скими устремлениями было серьезным препятствием для развития чисто теоретического и незаинтересованного сравнительно, иссле­дования фактов образования как социальных данных.  (...)

Социологическая проблема образования — это промежуточное звено между проблемой социальной позиции и функции и пробле­мой собственной индивидуальности личности. А при изучении личности отделение вопросов социологических от психологических и даже биологических представляется весьма трудным. Самые ранние исследования в этой сфере выросли главным образом на изучении супер- или субнормальных личностей, т. е. тех, кто либо завоевал необычайную известность, либо стал общественным изгоем; их социальное превосходство или неполноценность воспринимались как результат наследственного дарования. (...)

Ввиду того что социологи интересуются этой проблемой так же, как и кто-либо другой, я боюсь, что они не отнесутся с большой симпатией к моему убеждению, что зависимость социальной роли индивида от психобиологических особенностей есть вопрос, целиком и полностью относящийся к областям психологии и биологии человека... Социолог, на мой взгляд, должен брать человеческого индивида не как он «действительно есть» органически и психологически, а как он сделан другими и самим собой в их и его собственном опыте в ходе социальных отношений. С социологической точки зрения в индивиде первичны его социальная позиция и функция; не проявление своей природы, а культурную систему конструирует он с помощью своей среды, редко творя, а обычно копируя ее с готовых моделей. Органиче­ские и психологические особенности индивида с этой точки зрения есть просто материал, из которого чисто социальная личность, характеризующаяся позициями, которые она занимает, и тем, как она их занимает, формируется в процессе образования и самообразования. Принимая от Юнга, Парка и Берджеса представле­ние, что существенным пунктом в личности является идея, которую она и другие имеют о ее социальной роли, и помня, что идея —» не просто ментальная картина, а практическая система прав и обязанностей, мы можем, таким образом, назвать всю эту отрасль социологии теорией социальных личностей.

Теория социальных групп

Четвертая и наиболее развитая ветвь социологии — это теория социальных групп. Группа, разумеется, не есть общество в старом смысле слова: это не целостность, полностью включающая ряд биопсихологических индивидов и объединяющая их в сообществе тотальной культурной жизни. Это просто одна из многих культурных систем, которые конструируют эти индивиды. Своими действиями каждый индивид принимает более или менее активное участие в поддержании дюжины или более различных социальных групп, членом которых он является, т. е. в которых он занимает определенные позиции, предполагающие определенные права, и выполняет некие функции, влекущие за собой определенные обязанности по отношению к другим членам, к группе в целом и ее функционерам. Но его социальная жизнь не совпадает с его групповой жизнью; напротив, последняя есть просто часть ее, хотя и очень важная. Существует огромное количество социальных действий, выполняемых им не как членом группы, а просто как индивидуальным агентом, множество социальных отношений, в которых он выступает как сторона и которые никак не относятся к любой из групп, к каким принадлежит он сам или другая сторона. Это такие отношения, как любовь, дружба, деловое партнерство, подчинение интеллектуальному лидеру. Есть соци­альные позиции, не вовлекающие с необходимостью в участие в какой-нибудь социальной группе, такие, как позиции врача, художника, лавочника, фермера. Не приходится и говорить, что вся социальная жизнь индивида есть только часть его тотальной культурной жизни: его технические, экономические, интеллекту­альные, художественные, религиозные, гедонистические интересы обусловлены в некоторой степени, изменяющейся в зависимости от различных людей, социальными контактами с целью их удовлетво­рения, но не являются специфически социальными.  (...)

Общая дефиниция социальных систем

Этот беглый обзор некоторых современных достижений социологических исследований делает совершенно очевидным существование отдельного класса эмпирических данных, составля­ющих специальную область социологии. (...)

Следовательно, сейчас социологам самое время оставить устаревшие претензии на создание «синтетической» или «фунда­ментальной» науки об обществах и культуре и понять, что какие бы то ни было позитивные научные результаты, которые могут быть продемонстрированы в качестве заслуг, были достигнуты исключительно путем концентрации внимания на тех видах специфических данных, которые мы охарактеризовали выше как социальные действия, социальные отношения, социальные лично­сти и социальные группы.

Логическим основанием для объединения этих данных в сфере одной науки и для отделения этой сферы от сфер других наук является то, что все они как культурные системы имеют существенное сходство композиции, в то время как отличаются по композиции от всех других культурных систем: технических, экономических, религиозных, лингвистических.

Чтобы избежать непонимания по этому вопросу, мы повторяем, что социолог не имеет дела с человеческими существами как природными сущностями, как они действительно есть — индивиду­ально или коллективно — в их психобиологических характеристи­ках; он оставляет их изучение психологу, физиологу, антропологу, этногеографу. Но при наблюдении над культурным миром он находит, что люди играют в этом мире двойную роль. Во-первых, это сознательные агенты или активные субъекты. Активный субъект как таковой недоступен научному наблюдению; все, что мы знаем о нем объективно,— это то, что он центр опытов и действий. Соответственно не может быть позитивной науки об «активных субъектах» или «сознательных агентах», она возможна только относительно их опытов и действий. Во-вторых, люди являются эмпирическими объектами активности, так же как технические материалы и инструменты, экономические ценности, произведения искусства и литературы, религиозные мифы, слова языка и т. д. Мы установили, что они имеют дело с людьми как объектами; то же самое остается верным и относительно других, более сложных видов социальных систем. Нам бы хотелось сказать языком старой психологии, что человеческие индивиду­альности, каковы бы они ни были «сами по себе», существуют в культурном мире как «идеи» в умах других людей или как «репрезентации» других людей. Но было бы опасно пользоваться подобными терминами ввиду их субъективистских коннотаций, поэтому мы предпочитаем говорить, что они существуют как ценности, которые переживаются и модифицируются активными субъектами. Мы называем их социальными ценностями в отличие от экономических, технических, религиозных, эстетических и дру­гих ценностей. Человек как социальная ценность — это только «аспект» его самого как он является кому-то еще, кто активно заинтересован в нем, или даже самому себе, когда он рефлексиру­ет относительно собственной личности и пытается контролировать ее практически. Социолог, можно сказать, имеет дело только с такими «аспектами» людей. Но эти «аспекты» являются реальностями, поскольку они действительно обусловливают чело­веческое поведение, так же как естественные вещи и процессы и иногда даже больше последних.  (...)

Какие бы иные (кроме означенных четырех.— Прим. перев.) ценности не входили в состав социальных систем, они обусловлены отношением к этим фундаментальным, или первичным, социаль­ным   ценностям   и   рассматриваются   как   отдельные   свойства, формы поведения, отношения тех, которые являются главным объектом активного интереса, и потому носят характер вторичных общественных ценностей. (...)

Допуская, далее, что системы, называемые нами социальными, состоят из социальных ценностей..., мы будем называть социаль­ными тенденциями те активные тенденции, которые проявляются в этих системах. Сразу же можно заметить: притом что социаль­ные тенденции составляют только специфическую разновидность культурных тенденций, существуют бесчисленные и многообраз­ные факты взаимодействия между ними и другими разновидностя­ми культурных тенденций. Очевидно, что наука, занимающаяся культурными системами, хотя и специализируется в этой области, не может быть изолирована от других наук о культуре.

Еще один важный вопрос должен быть поднят по поводу отношения к предмету научной специализации. Мы утверждаем, что социология — особая наука, ввиду того что композиция социальных систем отлична от композиции любой другой культурной системы. В этом мы следуем примеру других наук о культуре. (...)

Но нет ли существенных подобий в их структуре, могущих перекрыть различия в их композиции? Так, социальные действия, хотя и имеют дело с иными материалами и инструментами, достигая иных результатов иными методами, чем технические, экономические, религиозные действия, все-таки — будучи дей­ствиями— представляются имеющими значительное структурное сходство с последними. (...)

Ясна причина того, почему подобия и различия в композиции, а не в структуре образуют основу деления отдельных наук о культуре. Первые эмпирически даны всякому внимательному наблюдателю в самом начале его исследования, в то время как последние могут быть открыты только постепенно в ходе исследования и многие из них остаются еще неизвестными. Так, не требуется сколько-нибудь глубокого анализа, чтобы заметить сходство между простейшими и наиболее сложными религиозными феноменами, с одной стороны, и простейшими и наиболее сложными экономическими явлениями — с другой, а также разницу между двумя этими классами. Но структурное сходство между религиозной нормой святости и экономической нормой полезности открыть намного труднее, если только оно не усматривается — как делают это школы Дюркгейма и Самнера — в чисто внешнем обстоятельстве, состоящем в том, что обе нормы обычно санкционированы социальными группами. Пока в научное наблюдение постепенно входят новые данные, первичное разделе­ние наук о культуре должно основываться на характере ценностей, составляющих системы, с которыми они имеют дело. Исследова­ние структурных подобий, перекрывающее это первичное деление, может стать задачей новой группы наук или, может быть, простых подразделений новой науки — общей теории культуры, о возмож­ности создания которой мы говорили выше.