ТЕОРИИ СИМВОЛИЧЕСКОГО ИНТЕРАКЦИОНИЗМА

 

Г. Блумер. КОЛЛЕКТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ1

1  Blumer   H.  Collective Behavior.  Chapt.  XIX —XXII  /  New  Outline of the Principles of Sociology. N. Y., 1951. P. 167—221   (Перевод Д. Водотынского).

 

Сфера коллективного поведения

Термин «коллективное поведение». Природа коллективного поведения предполагает рассмотрение таких явлений, как толпы, сборища, панические настроения, мании, танцевальные помеша­тельства, стихийные массовые движения, массовое поведение, общественное мнение, пропаганда, мода, увлечения, социальные движения, революции и реформы. Социологи всегда интересова­лись этими явлениями, но только в последние годы были предприняты попытки сгруппировать их в единый раздел социоло­гии и рассмотреть в качестве различных выражений одних и тех же основополагающих факторов. Термин «коллективное поведе­ние» употребляется для обозначения этой сферы интересов социологии.

Групповая активность как коллективное поведение. С опреде­ленной точки зрения практически всякая групповая активность может мыслиться как коллективное поведение. Групповая актив­ность означает, что индивиды действуют вместе определенным образом, что между ними существует некое разделение труда и что налицо определенное взаимное приспособление различных линий индивидуального поведения. В этом смысле групповая активность является коллективным делом. В аудитории, например, имеется* определенное разделение труда между преподавателем и учащимися. Учащиеся действуют, придерживаясь каких-то ожидаемых от них линий поведения, и равным образом для преподавателя характерен какой-то особый, ожидаемый от него вид деятельности. Действия учащихся и преподавателя приспо­сабливаются друг к другу, чтобы сформировать упорядоченное и согласованное групповое поведение. Это поведение коллективно по своему характеру.

Основа коллективного поведения. В только что приведенном примере коллективное поведение появляется потому, что учащиеся и преподаватели обладают общим пониманием или традициями в отношении того, каким образом они должны вести себя в аудитории. От учащихся ожидаются определенные линии поведения,    и   они   сознают   подобные   ожидания;    точно   так же и от преподавателя ожидаются вполне определенные действия, и он отдает себе отчет в подобном ожидании. Это направление поведения определенными экспектациями всегда отмечает группо­вую активность, которая находится под влиянием обычая, традиции, условностей, правил или институционных регулятивов. Таким образом, могут быть высказаны два положения: во-первых, подавляющее большинство случаев коллективного поведения людей объясняется их общими экспектациями и пониманием; во-вторых, значительная доля социологической сферы исследования посвящена изучению подобного коллективного поведения. Когда социолог изучает обычаи, предания, игровые традиции, нравы, институты и социальную организацию, он имеет дело с социальны­ми правилами и социальными детерминантами, посредством которых организуется коллективное поведение.

Коллективное поведение как раздел социологии. Из преды­дущего утверждения вытекает один вопрос: если практически вся социология связана с рассмотрением коллективного поведе­ния, то в каком смысле можно говорить об исследовании коллективного поведения как об отдельном разделе социоло­гии? Ответ на этот вопрос позволит нам с большей ясностью определить, на что именно направлено исследование коллектив­ного поведения.

Элементарные формы коллективного поведения. В то время как основной объем человеческого коллективного поведения существует в форме регулируемой групповой деятельности, достаточно часто наблюдается и такое коллективное поведение, которое не находится под влиянием каких-то правил или экспектаций. Возбужденная толпа, биржевая паника, состояние военной истерии, обстановка социальной напряженности пред­ставляют собой примеры такого рода коллективного поведения. В этих случаях коллективное поведение возникает спонтанно и не подчиняется предустановленным соглашениям (under­standings) или традициям. Изучение именно таких элементарных и спонтанных форм и составляет один из наиболее интересных моментов в сфере исследования коллективного поведения.

Организованные формы коллективного поведения. Не менее интересно в исследовании коллективного поведения прослежи­вание того пути, по которому элементарные и спонтанные формы развиваются в организованные. Обычаи, условности, институты и социальная организация . претерпевают опреде­ленное развитие, представленное переходом от расплывчатого и неорганизованного состояния к устоявшемуся и организо­ванному статусу. Определение путей и характера подобного развития становится в изучении коллективного поведения весьма важным аспектом.

Определение коллективного поведения. Приведенные в са­мой общей форме, эти замечания предполагают, что исследова­тель коллективного поведения стремится к пониманию условий возникновения нового социального строя, так как его появление равнозначно возникновению новых форм коллективного поведе­ния. Эта формулировка позволяет отделить область изучения коллективного поведения от прочих социологических исследова­ний. Можно сказать, что социология в целом занимается изучением социального строя и его составляющих (обычаев, правил, институтов и т. д.) как таковых; исследование же коллективного поведения занимается изучением путей ста­новления этого социального строя в смысле возникновения и закрепления новых форм коллективного поведения.

Элементарное коллективное поведение. Круговая реакция и социальное беспокойство. Природа круговой реакции

Ключ к пониманию природы коллективного поведения дает осознание той формы социального взаимодействия, которая была названа круговой реакцией. Она относится к такому типу взаимного возбуждения (interstimulation), в рамках которого реакция одного индивида воспроизводит возбуждение. Так взаимное возбуждение приобретает круговую форму, при которой индивиды отражают настроения (states of feeling) и таким образом интенсифицируют их. Это хорошо видно на примере передачи эмоций и настроений между людьми, находящимися в состоянии возбуждения. Еще более очевиден этот процесс в охваченном страхом стаде животных. Выражение страха мычанием, тяжелым дыханием и телодвижениями вызывает то же самое настроение и у других животных стада, которые, по мере того как они в свою очередь выражают свой страх, интенсифици­руют это эмоциональное состояние друг у друга. Именно в таком процессе круговой реакции и возникает в стаде общее состояние интенсивного страха и возбуждения, как, например, в случае панического бегства.

Природа круговой реакции может быть понята глубже, если сопоставить ее с истолковательным взаимодействием — фор­мой, встречающейся главным образом среди ассоциированных человеческих существ. Обычно люди откликаются друг на друга, например при поддержании общения, истолковывая действия или замечания друг друга и затем реагируя на основании этого истолкования. Отклики, следовательно, не производятся непосредственно на стимул, но, скорее, следуют за истолкованием; они, очевидно, отличаются по своей природе от стимулирующих действий, являясь, по существу, приспо­соблениями к этим действиям. Таким образом, истолковательное взаимодействие можно сравнить с игрой в теннис; оно имеет характер скорее челночного, а не кругового процесса. Оно стремится в известной степени сделать людей разными; круговая же реакция стремится сделать людей одинаковыми.

Круговая   реакция   в   коллективном    поведении.    Круговая реакция весьма распространена среди людей. Это основная форма взаимного возбуждения, присутствующая в спонтанном и элементарном коллективном поведении. Ее роль в этом отношении будет видна в анализе социального беспокойства, коллективного возбуждения, социальной инфекции и на примере действий толпы. Здесь же можно отметить, что из нее вырастает коллективное или разделенное (shared) поведение, которое не основано на присоединении к общим соглашениям или правилам. По этой причине круговая реакция и является естественным механизмом элементарного коллективного поведения.

Происхождение элементарного коллективного поведения. В ка­ких условиях возникает спонтанное и элементарное коллективное поведение? Похоже, в условиях неустойчивости или нарушения привычных форм существования или заведенного распорядка жизни. Там, где групповая жизнь удовлетворительно поддержива­ется в согласии с правилами или культурными установлениями, очевидно, нет никакого повода для возникновения каких-либо новых форм коллективного поведения. Желания, потребности и предрасположения людей удовлетворяются посредством обыч­ной культурной деятельности их групп. В случае же какого-либо нарушения этих установленных образцов действия или появления каких-то новых предрасположений, которые не могут быть удовлетворены существующими культурными установлениями, возникновение элементарного коллективного поведения вполне вероятно.

Фактор беспокойства. Когда у людей есть побуждения, желания или предрасположения, которые не могут быть удовлет­ворены наличными формами существования, они оказываются в состоянии беспокойства. Они ощущают побуждение к действию, но одновременно и препятствие, мешающее его исполнению; в результате они испытывают дискомфорт, фрустрацию, неуве­ренность и, как правило, отчуждение или одиночество. Это внутреннее напряжение, в отсутствие способов его снятия, обычно выражается в беспорядочной и некоординированной деятельности. Это признак беспокойства. Внешне эта деятельность, вероятнее всего, имеет лихорадочный характер, лишена последовательности и напоминает какое-то блуждание в потемках; внутренне она, вероятнее всего, принимает форму расстроенного воображения и беспорядочных эмоций. В своих наиболее острых формах она характерна для невротического поведения.

Развитие социального беспокойства. Присутствие чувства беспокойства среди множества индивидов, однако, не обязательно означает наличие какого-то состояния социального беспокойства. Лишь когда чувство беспокойства вовлекается в круговую реакцию или становится инфекционным, налицо социальное беспокойство. Социальное беспокойство можно рассматривать как социализацию чувства беспокойства. Если индивидуальное чувство беспокойства не имеет эффекта взаимного возбуждения и подкрепления, оно не является ни разделенным, ни коллективным. Это состояние, как кажется, верно описывает современное невротическое чувство беспокойства. Невротического индивида можно рассматривать как изолированного и социально вычле­ненного— это тот, кому трудно быть раскованным, простым и непосредственным в общении с другими людьми. Его расстро­енные чувства возникают в качестве, скорее, реакции против других индивидов, чем солидаризующегося разделения их чувств. Проявление невротического чувства беспокойства способно разд­ражать и отталкивать других. И наоборот, в случае социального беспокойства оно имеет взаимообразный характер, т. е. его проявление пробуждает некое схожее состояние беспокойства у других, по мере того как индивиды взаимодействуют друг с другом, возникает взаимное подкрепление этого состояния. Отсюда следует, что социальное беспокойство, вероятнее всего, присутствует там, где люди обладают повышенной чувствительно­стью друг к другу или охотно вступают в контакт, а также там, где они вместе переносят разрушение своего заведенного жизненного уклада. Эти условия встречаются в таких случаях социального беспокойства, как революционные волнения, аграрные волнения, женский протест, религиозные и моральные волнения, трудовые конфликты, если упомянуть лишь некоторые из множества форм. Эти случаи обнаруживают фундаментальное расстройство эмоций, сознания и поведения людей, вызванное значительными изменени­ями в их жизненных укладах.

Протяженность и интенсивность социального беспокойства. Социальное беспокойство может различаться как по протяженно­сти, так и по интенсивности. Оно может быть ограничено небольшой общиной, например небольшим шахтерским поселком в период стачки, но может также распространяться и на более многочисленное, разбросанное на большом пространстве населе­ние, как, например, в случае современных волнений в исламском мире. Оно может быть мягким и иметь общий характер, как в большинстве случаев современного морального беспокойства, или же быть конкретным и острым, как в революционных волнениях, непосредственно предшествовавших русской револю­ции 1917 года. Ограниченное или протяженное, подавленное или острое, социальное беспокойство имеет определенные общие черты, которые должны быть обозначены.

Черты социального беспокойства. Одной из наиболее инте­ресных черт социального беспокойства является беспорядочный характер поведения. Люди суматошно и бесцельно суетятся, словно бы стремясь найти что-то или избежать чего-то, но не имея при этом никакого представления о том, что же именно они стараются найти или чего избежать. Действительно, как раз это отсутствие понимаемых целей и объясняет беспокойное поведение. Люди находятся в состоянии напряжения и неловкости и чувству­ют сильный позыв к действию. Этот позыв к действию в отсутствие целей с необходимостью ведет к бесцельному и беспорядочному поведению.

Другой важный признак социального беспокойства — возбуж­денные чувства, обычно в форме смутных предчувствий, тревоги, страхов, неуверенности, рвения или повышенной агрессивности. Такие возбужденные чувства способствуют распространению слухов и преувеличений. Подобные черты поведения обычно обнаруживаются во всех обстоятельствах социального беспокой­ства.

Третью важную черту социального беспокойства составляют раздражительность и повышенная внушаемость людей. В состоя­нии социального беспокойства люди психологически неустойчивы, подвержены действию беспорядочных побуждений и эмоций. Их внимание становится изменчивым и непостоянным, лишается обычной последовательности. Их состояние делает их гораздо более восприимчивыми по отношению к другим, но также и менее постоянными и твердыми в своем настроении и образе действий. Осознать эту возросшую неустойчивость и чувство беспокой­ства — значит понять, почему люди в состоянии социального беспокойства так внушаемы, так легко откликаются на различные новые стимулы и идеи, а также более податливы.

Роль социального беспокойства. Эти замечания указывают на важную роль социального беспокойства. С одной стороны, это симптом распада или крушения жизненного устройства. С другой стороны, оно означает начальную подготовку к новым формам коллективного поведения. Этот последний пункт особенно важен. В метафорическом смысле социальное беспокойство может восприниматься как неорганизованное, неконтролируемое, измен­чивое и активное состояния. Привычные формы деятельности разрушены, и индивиды стали податливыми, готовыми воспринять новые воздействия. Социальное беспокойство можно рассматри­вать как суровое испытание, в котором выплавляются новые формы организованной деятельности, такие, как социальные движения, реформы, революции, религиозные культы, духовное пробуждение и новые моральные установления. В себе самом оно может мыслиться как обладающее большим потенциалом различ­ных выражений; это значит, что существует множество альтерна­тивных форм заново организованной деятельности, в которые может вылиться само социальное беспокойство. Нам будет интересно проследить, каким образом социальное беспокойство развивается и выражает себя в новых формах поведения.

Механизмы элементарного коллективного поведения

Характеристики элементарных механизмов. Поведение людей, находящихся в состоянии социального беспокойства, выказывает ряд типичных форм взаимодействия, которые мы можем обозна­чить как элементарные механизмы коллективного поведения. Они элементарны потому, что возникают спонтанно и естественно, они являются простейшими и древнейшими способами взаимодействия людей с целью осуществления совместной деятельности и обычно ведут к более развитым и сложным формам.

Толчея (milling). Основным типом таких элементарных форм является толчея. Толчея может пониматься как круговая реакция в чистом виде. В толчее люди бесцельно и беспорядочно кружатся друг возле друга, подобно переплетающимся движениям овец, которые находятся в состоянии возбуждения. Первейшая цель толчеи состоит в том, чтобы сделать индивидов более восприимчи­выми и отзывчивыми друг к другу, чтобы они становились все больше заняты лишь друг другом и все меньше отзывались на обычные объекты возбуждения. Это именно то состояние, к которому относится термин контакт (rapport). В преувеличенной форме мы наблюдаем это состояние в случае гипноза. Гипнотизи­руемый все больше становится занят одним лишь гипнотизером таким образом, что его внимание оказывается прикованным к гипнотизеру, и он соответственно развивает иммунитет к боль­шинству других типов возбуждения, на которые он откликнулся бы в обычных условиях. Толчея имеет тенденцию вызывать это состояние в людской среде. Внимание людей становится все больше сфокусировано друг на друге и все меньше — на объектах и событиях, которые привлекли бы его в обычных условиях. Оказавшись занятыми исключительно друг другом, они склонны откликаться друг на друга быстро, непосредственно и бессозна­тельно. Поскольку толчея привносит эту поглощенность друг другом и эту готовность к быстрому отклику, она явственно способствует коллективному поведению. Люди в этом состоянии гораздо более расположены действовать сообща, под влиянием общего побуждения или настроения, чем действовать порознь, под влиянием эмоций, не являющихся для них общими. С этой точки зрения толчея может рассматриваться в качестве элементарного и естественного средства, с помощью которого люди спонтанно подготавливаются к совместному действию.

Коллективное возбуждение (excitement). Мы можем выделить коллективное возбуждение в качестве наиболее интенсивной формы толчеи и рассматривать его как отдельный элементарный механизм, приводящий к коллективному поведению. Хотя оно может рассматриваться в качестве интенсификации толчеи и, следовательно, как обладающее общими характеристиками круго­вой реакции, оно отличается также и определенными специфиче­скими признаками, заслуживающими нашего внимания. Во-первых, невозможно не дать высокой оценки той силе, с которой возбужденное поведение захватывает и приковывает внимание наблюдателей. Во всех сообществах — как животном, так и чело­веческом — все индивиды особенно восприимчивы к проявлению возбуждения по отношению друг к другу. Такое возбужденное поведение трудно игнорировать; чтобы сделать это, индивид должен покинуть сцену действия или сконцентрировать свое внимание на каком-то другом объекте при помощи каких-то вербальных формул. Его естественная тенденция — уделить внимание возбужденному поведению и проявить к нему интерес. Эта   сила   возбужденного   поведения,   полностью   подчиняющая внимание, представляет особый интерес, поскольку именно в той степени, в какой индивид оказывается поглощенным каким-либо объектом, он попадает под его контроль. Человек контролирует самого себя перед лицом какого-либо объекта внимания в той степени, в какой он способен пробуждать в своем сознании образы, которые он может противопоставить этому объекту. И все же возбужденное поведение как объект внимания препятствует этому процессу направленного воображения. Там, где люди в результате воздействия какой-либо формы толчеи оказываются в состоянии коллективного возбуждения, эта потеря нормального контроля приобретает ярко выраженный характер, подготавливая почву для инфекционного поведения.

Другая интересная черта коллективного возбуждения состоит в том, что под его влиянием люди становятся более «заведенными» в эмоциональном отношении и больше обычного склонны отдаваться всевозможным побуждениям и чувствам, а следова­тельно, делаются менее устойчивыми и более безответственными. При коллективном возбуждении личный характер индивидов ломается с большей легкостью и, таким образом, создаются условия для реорганизации и образования новых форм поведения. При коллективном возбуждении индивиды могут начать придер­живаться таких линий поведения, о которых прежде они, вероятно, и не помышляли и, еще менее вероятно, что осмелились бы придерживаться. Точно так же, находясь под его нажимом и располагая возможностями для снятия напряжения, индивиды могут испытать значительную реорганизацию своих чувств, привычек и личностных характеристик. Эти замечания показыва­ют, сколь влиятельно может быть коллективное возбуждение в деле сплачивания людей в новые формы коллективной ассоциации и в создании фундамента для новых форм коллектив­ного поведения.

Социальная инфекция. Там, где коллективное возбуждение интенсивно и широко распространено, есть большая вероятность возникновения социальной инфекции того или иного рода. Социальная инфекция относится к сравнительно быстрому, бессознательному и нерациональному распространению каких-либо настроений, порывов или форм поведения; это хорошо видно на примере распространения помешательств, маний и увлечений. В своих наиболее крайних формах она принимает характер социальной эпидемии, как, например, в случае тюльпанной лихорадки в Голландии в XVII веке или же танцевальной мании в средние века. В современную эпоху мы видим ее отчетливые проявления в эволюции военной истерии или в процессе развития биржевой паники.

Социальная инфекция может рассматриваться в качестве интенсивной формы толчеи и коллективного возбуждения; в ней ярко выражено углубление контакта и безумной отзывчивости индивидов по отношению друг к другу. Наиболее интересным и захватывающим в социальной инфекции является то, что она

привлекает и заражает и тех индивидов, которые первоначально были просто отрешенными от происходящего и безразличными зрителями или наблюдателями.

Вначале люди могут просто проявлять любопытство по поводу данного поведения или слабо интересоваться им. По мере того как они ухватывают дух возбуждения и становятся более вниматель­ными к этому поведению, они все более склоняются к тому, чтобы самим в него вовлечься. Это можно рассматривать как некое снижение социального сопротивления, вызванное тем, что они претерпевают определенную утрату самосознания и соответ­ственно способности истолковывают действия других. Самосозна­ние есть средство оградить себя от влияния других, так как с его помощью индивид сдерживает свои непосредственные, есте­ственные отклики и побуждения и составляет свое собственное суждение, прежде чем действовать. Следовательно, когда люди находятся под гнетом коллективного возбуждения, становясь все более и более поглощенными данным типом поведения, они легче подвержены влиянию возникающих у них побуждений. Там, где люди уже имеют общее предрасположение действовать каким-то определенным образом, например стремиться к наживе, бежать от опасности или выражать ненависть, проявление этого поведения в условиях коллективного возбуждения легко высвобождает их соответствующие побуждения. В таких условиях данный тип поведения будет распространяться подобно греческому огню, как это можно наблюдать на примере разгула биржевой спекуляции (a speculative orgy), финансовой паники или волны патриотиче­ской истерии.

Стадии спонтанного поведения. Толчея, коллективное возбуж­дение и социальная инфекция присутствуют в различной степени во всех проявлениях спонтанного группового поведения. Особенно часто их можно встретить на более ранних стадиях развития этого поведения, но они могут присутствовать в определенном смысле на любом этапе развития этого поведения. Так, в случае какого-нибудь социального движения мы обнаруживаем, что они наиболее ярко выражены в ранний период, но продолжают функционировать еще долгое время, хотя и менее явственно. Этот процесс может быть понят с учетом их социальной функции, как это было обозначено выше. Их действие, как мы увидели, нацелено на объединение людей на самом примитивном уровне и тем самым на создание фундамента более прочных форм объединения.

До сих пор мы пытались вкратце очертить природу коллектив­ного поведения в его наиболее элементарной и спонтанной форме, а также объяснить природу механизмов, посредством которых оно действует. Наша непосредственная задача — проанализировать различные типы элементарных коллективных групп; далее рас­смотрим, каким образом коллективное поведение организуется и сплачивается в новые формы группового и институционального поведения. Можно выделить четыре типа элементарных коллективных групп: действующая толпа, экспрессивная толпа, масса и общественность. Эти социальные группировки можно рассмат­ривать в качестве элементарных постольку, поскольку они возникают спонтанно и их действие не направляется и не определяется существующими культурными моделями. Каждая имеет свой особый характер, и каждая возникает при особом наборе условий.

Элементарные коллективные группирования

Действующая толпа. Большая часть первоначальных интере­сов социологов в сфере коллективного поведения была сосредото­чена на изучении толпы. Этот интерес был особенно живым в конце прошлого века и прежде всего среди французских исследователей. Наиболее яркое выражение он получил в классической работе «Толпа» Гюстава Ле Бона (1897). Этот и другие труды дали нам значительную долю понимания природы и поведения толпы, хотя многое все еще остается непознанным.

Типы толпы. Следует выделить четыре типа толпы. Первый может быть назван случайной толпой, как, например, в случае уличкой толпы, наблюдающей за манекеном в витрине магазина. Случайная толпа обычно существует лишь мгновения, и, что более важно, она имеет очень рыхлую организацию и едва ли какое-либо единство. Ее члены приходят и уходят, уделяя лишь временно внимание объекту, который возбудил интерес толпы, и вступая лишь в слабую связь (association) друг с другом. Хотя главные механизмы формирования толпы присутствуют в случайной толпе, они настолько незначительны в объеме и слабы в действии, что далее мы не станем заниматься этим типом толпы. Второй тип может быть определен как обусловленная (conventionalized) толпа, как, например, зрители захватывающего бейсбольного матча. Их поведение, по существу, схоже с поведением случайных толп, за исключением того, что оно выражается в установленных и упорядоченных формах. Именно эта упорядоченная деятель­ность и является отличительным признаком обусловленной толпы как особого типа. Третьим типом толпы является действующая, агрессивная толпа, наилучшим образом представленная револю­ционной толпой или линчующим сбродом. Заметным признаком этого типа толпы является наличие цели, на которую направлена деятельность толпы. Этот тип толпы является объектом изучения практически во всех исследованиях толпы. Последний тип — экспрессивная, или так называемая танцующая, толпа, это такая, которая столь часто встречается в религиозных сектах при их возникновении. Ее отличительной чертой является то, что возбуждение выражается физическим движением просто как некой формой снятия напряжения, а не направленным на какую-либо цель. В этой главе мы рассмотрим действующую толпу, а в следующей — танцующую.

Формирование толпы.  Существенные ступени формирования толпы представляются достаточно ясными. Сначала происходит какое-либо волнующее событие, которое приковывает внимание и пробуждает интерес людей. Становясь все более поглощенным этим событием и подстрекаемым его возбуждающим характером, индивид склоняется к утрате части своего обычного самоконтроля и подчинению возбуждающему объекту. Далее этот вид пережива­ния, пробуждая различные порывы и эмоции, создает опреде­ленную ситуацию напряжения, которая в свою очередь принужда­ет индивида к действию. Таким образом определенное число людей, стимулируемых одним и тем же возбуждающим событием, предрасположено самим этим фактом вести себя подобно толпе.

Это становится ясным на втором этапе — зарождение толчеи. Напряжение индивидов, взбудораженных каким-либо возбуждаю­щим событием, заставляет их суетиться и болтать друг с другом; в этой толчее первоначальное возбуждение возрастает. Возбужде­ние каждого передается другим и, как мы отметили выше, отражаясь, возвращается обратно к каждому и усиливает его собственное возбужденное состояние. Наиболее очевидным ре­зультатом этой толчеи является распространение некоего общего настроения, ощущения или эмоционального порыва, а также рост их интенсивности. Это действительно ведет к состоянию под­черкнутого контакта, в котором индивиды становятся очень восприимчивыми и отзывчивыми по отношению друг к другу и в котором вследствие этого все более расположены действовать сообща как некая коллективная единица. И другой важный результат может проистекать из процесса толчеи, который можно рассматривать как третий важный этап в процессе формирования действующей толпы. На этом этапе возникает некий общий объект внимания, на котором фокусируются порывы, эмоции и воображе­ние людей. Обычно общим объектом является возбуждающее событие, взбудоражившее людей, но гораздо чаще им является некий образ, выстроенный и зафиксированный в пересудах и действиях людей, пока они толкутся. Этот образ или объект, так же как и возбуждение, является общим и разделяется всеми. Его важность в том, что он дает людям некую общую ориентацию и, таким образом, сообщает их деятельности некоторую общую цель. С этой общей целью толпа готова действовать согласованно, целенаправленно и последовательно.

Последний этап можно представить себе как стимулирование и поощрение порывов, соответствующих цели толпы, вплоть до того момента, когда ее члены готовы действовать под их влиянием. Одобрение и кристаллизация порывов являются результатом взаимного возбуждения, которое имеет место в толчее в качестве отклика на лидерство (leadership). Оно имеет место главным образом как результат образов, пробужденных в процессе внушения и подражания и подкрепленных взаимным одобрением. Когда члены толпы имеют некий общий порыв, направленный на фиксированный образ  и поддержанный какой-либо интенсивной коллективной эмоцией, они готовы действовать, и действовать агрессивно, что типично для действующей толпы.

Характеристики действующей толпы. Теперь мы можем охарактеризовать природу, действующей толпы, или, как также называют ее некоторые авторы, психологической толпы. Следует отметить, во-первых, что подобная группа спонтанна и живет сиюминутным настоящим. Как таковая, она не является обще­ством или культурной группой. У нее нет наследия или традиций, которые направляли бы ее деятельность, нет никаких условностей, установленных традицией экспектаций или правил. Ей недостает и других важных признаков общества, таких, как установленная социальная организация, установленное разделение труда, струк­тура установленных ролей, признанное лидерство, набор норм и нравственных предписаний, сознание своей собственной иден­тичности или признанное «мы — сознание». Поэтому вместо того чтобы действовать на основании установленного правила, она действует на основании пробужденного порыва. Так же как она выступает в этом смысле некультурной группой, она равным образом выступает и неморальной группой. В свете этого факта нетрудно понять, что действия толпы могут быть странными, отталкивающими и порой зверскими. Не имея никакой совокупно­сти определений или правил для направления своего поведения и действуя на основании порыва, толпа непостоянна, подвержена внушению и безответственна.

Этот характер толпы может быть лучше оценен, если мы поймем состояние ее типичного члена. Такой индивид теряет обычное критическое восприятие и самоконтроль, как только он вступает в контакт с другими членами толпы и проникается тем коллективным возбуждением, которое господствует над ними. Он прямо и непосредственно откликается на замечания и действия других, вместо того чтобы истолковывать их, как он сделал бы в обычных условиях. Его неспособность анализировать действия других прежде, чем откликаться на них, порождает его собст­венное стремление действовать. Следовательно, порывы, пробуж­денные в нем его сочувствием коллективному возбуждению, скорее получат немедленное выражение, чем покорятся его собственному суждению. Именно это состояние и является признаком внушае­мости; оно объясняет, почему в толпе роль внушения так ярко выражена. Следует отметить, однако, что эта внушаемость ни на йоту не отклоняется от того направления, в котором действуют пробужденные порывы; внушения, которые противоречат им, игнорируются. Это ограничение сферы внушаемости, но вкупе с интенсификацией внушаемости внутри этих границ является тем пунктом, который часто упускался из виду исследователями толпы.

Недостаток обычного критического отношения и пробуждение порывов и эмоций объясняют эксцентричное неистовое и неожи­данное поведение, которое столь часто можно наблюдать у членов настоящей толпы.  Порывы,  которые в  обычных  условиях  под-

верглись бы суровому подавлению благодаря способности индиви­да к суждению и самоконтролю, теперь находят выход для своего выражения свободным. То, что многие из этих порывов должны иметь атавистический характер, неудивительно, и, следовательно, не является неожиданностью и то, что в реальности это поведение, как правило, бывает насильственным, жестоким и разрушитель­ным. Далее, высвобождение порывов и эмоций, которое не встречает никакого ограничения, которое овладевает индивидом и которое получает квазиодобрение благодаря поддержке других людей, дает индивиду ощущение своей силы, возрастания значимости своего «Я», своей праведности и прямоты. Таким образом, он должен приобретать чувство неуязвимости и убежден­ности в правоте своих действий.

Поведение толпы может быть понято лучше с учетом следующих характеристик ее индивидуального члена: потеря им самоконтроля и способности к критическому суждению; наплыв порывов и эмоций, многие из которых обычно подавлены; ощущение возрастания его значимости; подверженность внуше­нию со стороны окружения. Следует помнить о том, что это состояние членов толпы обусловлено их исключительно плотным контактом и взаимным возбуждением, а также о том, что этот контакт в действующей толпе в свою очередь был организован вокруг определенной общей цели деятельности. Общее сосредото­чение внимания, контакт и растворение индивидов в толпе, составляющие единый процесс, являются просто различными фазами друг друга, и этим объясняются единство толпы и всеобщий характер ее поведения.

Чтобы предотвратить образование сборища или рассеять его, необходимо переориентировать внимание таким образом, чтобы оно не было коллективно сосредоточено на каком-то одном объекте. Таков теоретический принцип, лежащий в основе контроля над толпами. Когда внимание членов толпы направлено на различные объекты, они образуют некий агрегат индивидов, а не толпу, объединенную тесным контактом. Так, способами, с помощью которых можно рассеять толпу, являются: обращение людей в состояние паники, возбуждение в них интереса к другим объектам, привлечение их к дискуссии или аргументированному спору.

Наше исследование толпы представило те психологические узы толпы, или тот ее дух, который можно назвать стадностью (crowd-mindedness), если воспользоваться удачным выражени­ем Э. А. Росса2. Если мы мыслим в терминах стадности, становится ясным, что многие группы могут приобретать характер толпы, даже не будучи столь малочисленными, как, например, сборище линчующих. В определенных условиях и целая нация может оказаться подобной толпе. Если люди становятся поглощенными одним и тем же волнующим событием или объектом, если они достигают высокой степени взаимного возбуждения, отмеченного отсутствием разногласий, и если они обладают мощными порывами к действию в направлении того объекта, которым они поглощены, их действие будет подобно действию толпы. Нам известно такое поведение, принимающее значитель­ный размах, на примере социальной инфекции, такой, как инфекция патриотической истерии.

2 Ross   E. A. Social Psychology. N. Y. 1908. 180

Экспрессивная толпа

Доминантный признак экспрессивной толпы. Отличительной чертой действующей толпы, как мы увидели, является направлен­ность внимания на какую-либо общую цель; действия толпы — это поведение, предпринятое для достижения этой цели. В противопо­ложность этой характеристике доминантным признаком экспрес­сивной толпы является ее обращенность на самое себя, интровертность. Она не имеет никакой цели — ее порывы и эмоции растрачиваются не более чем в экспрессивных действиях, обычно в ничем не сдерживаемых физических движениях, дающих снятие напряжения и не имеющих никакой другой цели.

Мы наблюдаем подобное поведение в его ярко выражен­ной форме на примере вакханалий, карнавалов и пляшущих толп примитивных сект.

Сравнения с действующей толпой. Объясняя природу экспрес­сивной толпы, мы должны отметить, что и по своему образованию и по фундаментальному характеру она очень напоминает действующую толпу. Она состоит из возбужденных людей, которые толкутся и тем самым распространяют и интенсифициру­ют возбуждение. В их среде возникает то же состояние контакта, отмеченное быстродействующей и неосмысленной взаимной отзыв­чивостью. Индивиды утрачивают самосознание. Пробуждаются порывы и эмоции, и они больше не подвержены ограничению и контролю, которые обычно осуществляет над ними индивид. В этих отношениях экспрессивная толпа в основе своей подобна действующей толпе.

Фундаментальное различие состоит в том, что экспрессивная толпа не вырабатывает образа какой-то цели и, следовательно, внушение не ведет к действию, не участвует в построении какого-то плана действий. Не имея никакой цели, в направлении которой она могла бы действовать, толпа оказывается в состоянии разрядить возникшее в ней напряжение и возбуждение только в физическом движении. Если сформулировать это сжато, то следует сказать: толпа должна действовать, но она не обладает ничем, в направлении чего она может действовать, и поэтому она попросту предается возбужденным движениям. Возбуждение толпы стимулирует дальнейшее возбуждение, не организующееся, однако, вокруг некоторого целенаправленного действия, которое могла бы стремиться выполнить эта толпа. В такой ситуации внешнее выражение возбужденных чувств становится самоцелью, поэтому поведение может принимать формы смеха, плача, крика, скачков и танцев. В своем более резком выражении она может принимать такие формы, которые сопровождаются невнятным бормотанием всякого вздора или же сильнейшими физическими судорогами.

Ритмическое выражение. Вероятно, наиболее интересной чертой этого экспрессивного поведения, поскольку оно осуще­ствляется коллективно, является его тенденция становиться ритмическим; при повторении и достаточном контакте оно принимает форму согласованного действия людей. Легко заме­тить, что оно может стать схожим с коллективным танцем; именно этот аспект подталкивает к определению экспрессивной толпы как танцующей.

Можно сказать, что, подобно тому как действующая толпа усиливает свое единство посредством формирования какой-то общей цели, экспрессивная толпа формирует свое единство посредством ритмического выражения своего напряжения.

Эта черта имеет исключительную важность, так как проливает некоторый свет на интереснейшую связь между «танцующим» поведением и первобытным религиозным чувством. Для иллюстра­ции этого пункта рассмотрим переживания индивида в танцующей толпе.

Индивид в экспрессивной толпе. Возбуждение, которое инди­вид воспринимает от тех, кто находится с ним в контакте, уменьшает его обычный самоконтроль, а также пробуждает импульсивные эмоции, постепенно завладевающие им. Он чувству­ет, будто он увлечен неким духом, происхождение которого неведомо, но воздействие которого воспринимается весьма остро. Вероятно, два условия делают это переживание переживанием экстаза и экзальтации и придают ему священный, или боже­ственный, оттенок. Первое состоит в том, что это переживание по природе своей является катарсическим. Индивид, который нахо­дился в состоянии напряжения, дискомфорта и, возможно, тревоги, внезапно получает полную разрядку и испытывает радость и полноту жизни, приходящие с подобным облегчением. Это естественное удовлетворение, безусловно, доставляет наслаж­дение и радость, которые делают это переживание весьма значимым. Тот факт, что подобное настроение завоевывает столь полный и беспрепятственный контроль над индивидом, легко приводит его к ощущению, будто он одержим или исполнен неким запредельным духом. Другое условие, которое придает этому переживанию религиозный характер, состоит в поощрении и одобрении, заключающихся в той поддержке, которая исходит от тех, с кем он находится в контакте. Тот факт, что и другие разделяют это же переживание, избавляет последнее от подозре­ний и делает возможным его безоговорочное принятие. Когда какое-либо    переживание   доставляет    полное    и    совершенное удовлетворение, когда оно социально стимулируется, поощряется и  поддерживается,  когда оно выступает в форме таинственной одержимости потусторонними силами, оно легко приобретает религиозный характер. Развитие коллективного экстаза. Когда экспрессивная толпа достигает высшей точки подобного коллективного экстаза, это чувство приобретает тенденцию проецироваться на те объекты, которые ощущаются как находящиеся с ним в некой тайной и тесной связи. В результате эти объекты становятся священными для членов толпы. Эти объекты могут быть всем чем угодно; в их число, могут включаться люди (например, какой-нибудь религи­озный пророк), танец, песня или же физические объекты, которые воспринимаются как связанные с этим экстатическим опытом. Появление таких священных объектов закладывает основу для формирования какого-нибудь культа, секты или примитивной религии.

Не все экспрессивные толпы достигают этой ступени развития. Большинство и них не заходят дальше ранней стадии толчеи, или возбуждения. Но имплицитно они обладают возможностью такого развития и большинством из этих характерных черт, пусть даже и в подавленной форме.

Как и действующая толпа, экспрессивная толпа не обязатель­но ограничивается какой-либо небольшой компактной группой, члены которой находятся в непосредственной физической близости друг к другу. Характерное для нее поведение можно порой встретить и в какой-нибудь крупной группе, такой, например, как общественность (public) в масштабах целой нации.

Оценка. Здесь можно привести краткую оценку действующей толпы и экспрессивной толпы. Обе они являются спонтанными группированиями. Обе они представляют собой элементарные коллективы. Их форму и структуру невозможно возвести ни к какой культурной модели или же набору правил; структуры, которыми они обладают, совершенно самобытно развиваются из толчеи возбужденных индивидов. Действующая толпа фокусирует свое напряжение на некой цели и таким образом организуется вокруг некоего плана действий; экспрессивная толпа попросту разряжает свое напряжение в экспрессивном движении, которое имеет тенденцию становиться ритмическим, и именно таким образом устанавливает определенное единство. В обеих толпах индивид лишается большей части репертуара своего обычного сознательного поведения и становится уступчивым, податливым в тигле коллективного возбуждения. С разрушением его прежней личностной организации индивид должен развивать новые формы поведения и выкристаллизовать какую-то новую личностную организацию, двигаясь в новых и отличающихся от прежних направлениях. В этом смысле стадное поведение является средством, с помощью которого осуществляется разрушение социальной организации и личностной структуры, и в то же время потенциальным проектом возникновения ноых форм поведения и личности. Действующая толпа представляет собой одну из альтернативных линий для такой реорганизации — развитие агрессивного поведения в направлении целенаправленного соци­ального изменения. Мы увидим, что эта линия реорганизации приводит к возникновению политического строя. Экспрессивная толпа представляет собой другую альтернативу — разрядку внутреннего напряжения в поведении, которое имеет тенденцию становиться священным и отмеченным глубоким внутренним чувством.

Ее можно рассматривать как приводящую к возникновению религиозного строя поведения.

Масса

Мы выбираем термин масса для обозначения другого эле­ментарного и спонтанного коллективного группирования, которое во многих отношениях схоже с толпой, однако коренным образом отличается от нее в других отношениях. Масса представлена людьми, участвующими в массовом поведении, такими, например, которые возбуждены каким-либо событием национального масш­таба, или участвуют в земельном буме, или интересуются каким-либо судебным разбирательством по делу об убийстве, отчеты о котором публикуются в прессе, или участвуют в какой-то крупномасштабной миграции.

Отличительные черты массы. Понимаемая подобным образом, масса имеет ряд отличительных черт. Во-первых, ее члены могут занимать самое различное общественное положение, происходить из всех возможных слоев общества; она может включать людей, занимающих самые различные классовые позиции, отличающихся друг от друга по профессиональному признаку, культурному уровню и материальному состоянию. Это можно наблюдать на примере массы людей, следящей за судебным разбирательством по делу об убийстве. Во-вторых, масса является анонимной группой, или, точнее, состоит из анонимных индивидов. В-третьих, между членами массы почти нет взаимодействия и обмена переживанием. Обычно они физически отделены друг от друга и, будучи анонимными, не имеют возможности толочься, как это делают люди в толпе. В-четвертых, масса имеет очень рыхлую организацию и неспособна действовать с теми согласованностью и единством, которые отличают толпу.

Роль индивидов в массе. Тот факт, что масса состоит из индивидов, принадлежащих к самым разным локальным группам и культурам, имеет большое значение. Ибо это означает, что объект интереса, который привлекает внимание тех, кто составля­ет массу, находится за пределами локальных культур и групп и, следовательно, что этот объект интереса не определяется и не объясняется в терминах представлений или правил этих локальных групп. Объект массового интереса может мыслиться как отвлекающий внимание людей от их локальных культур и сфер жизни и обращающий его на более широкое пространство, на такие области, на которые распространяются правила, регулятивы или экспектации. В этом смысле масса может рассматриваться как нечто, состоящее из обособленных и отчужденных индивидов, обращенных лицом к тем объектам или областям жизни, которые интересны, но сбивают с толку и которые нелегко понять и упорядочить. Перед подобными объектами члены массы, как правило, испытывают замешательство и неуверенность в своих действиях. Далее, не имея возможности общаться друг с другом, разве что ограниченно и несовершенно, члены массы вынуждены действовать обособленно, как индивиды.

Общество и масса. Из этой краткой характеристики явствует, что масса лишена черт общества или общины (community). У нее нет никакой социальной организации, никакого корпуса обычаев и традиций, никакого устоявшегося набора правил или ритуалов, никакой организованной группы установок, никакой структуры статусных ролей и никакого упрочившегося умения. Она просто состоит из некоего конгломерата индивидов, которые обособлены, изолированы, анонимны и, таким образом, однородны в той мере, в какой имеется в виду массовое поведение. Можно заметить далее, что поведение массы, именно потому что оно не определя­ется никаким предустановленным правилом или экспектацией, является спонтанным, самобытным и элементарным. В этих отношениях масса в значительной степени схожа с толпой. В других отношениях налицо одно важное различие. Уже отмечалось, что масса не толчется и не взаимодействует так, как это делает толпа. Наоборот, индивиды отделены друг от друга и неизвестны друг другу. Этот факт означает, что индивид в массе, вместо того чтобы лишаться своего самосознания, наоборот, способен довольно сильно обострить его. Вместо того чтобы действовать, откликаясь на внушения и взволнованное возбужде­ние со стороны тех, с кем он состоит в контакте, он действует, откликаясь на тот объект, который привлек его внимание, и на основании пробужденных им порывов.

Природа массового поведения. Это поднимает вопрос о том, каким образом ведет себя масса. Ответ обусловлен стремлением каждого индивида ответить на собственные нужды. Форма массового поведения парадоксальным образом выстраивается из индивидуальных линий деятельности, а не из согласованного действия. Эти индивидуальные деятельности в первую очередь выступают в форме выборов — таких, например, как выбор новой зубной пасты, книги, пьесы, партийной платформы, новой моды, философии или религиозных убеждений,— выборов, которые являются откликом на неясные порывы и эмоции, пробуждаемые объектом массового интереса. Массовое поведение даже в каче­стве некой совокупности индивидуальных линий поведения может приобрести важное значение. Если эти линии сходятся, влияние массы может быть огромным, как это показывают далеко идущие воздействия на общественные институты, вытекающие из сдвигов в избирательных интересах массы. Из-за подобных сдвигов в интересах или вкусах может потерпеть крах какая-нибудь политическая партия или же коммерческое предприятие.

Когда массовое поведение организуется, например, в какое-нибудь движение, оно перестает быть массовым поведением, но становится по природе своей общественным (societal). Вся его природа меняется, приобретая некую структуру, некую программу, некие определяющие традиции, предписанные правила, культуру, определенную внутригрупповую установку и определенное «мы — сознание». Именно по этой причине мы подобающим образом ограничили его теми формами поведения, которые и были описаны выше.

Возрастающее значение массового поведения. В современ­ных — городских и промышленных — условиях жизни массовое поведение вышло на первый план по росту своего масштаба и значения. Это в первую очередь обусловлено действием тех факторов, которые обособили людей от их локальных культур и локального группового окружения. Миграции, перемены место­жительства, газеты, кино, радио, образование — все это способ­ствовало тому, чтобы индивиды срывались с якорей своих традиций и бросались в новый, более широкий мир. Сталкиваясь с этим миром, они были вынуждены каким-то образом приспо­сабливаться, исходя из совершенно самостоятельных выборов. Совпадение их выборов сделало массу могучей силой. Временами ее поведение приближается к поведению толпы, особенно в условиях возбуждения. В таких случаях оно подвержено влиянию тех или иных возбужденных призывов, появляющихся в прессе или по радио,— призывов, которые играют на прими­тивных порывах, антипатиях и традиционных фобиях. Это не должно заслонять тот факт, что масса может вести себя и без такого стадного неистовства. Гораздо большее влияние на нее может оказывать художник или писатель, которым удается прочувствовать смутные эмоции массы, выразить и артикулиро­вать их.

Примеры массового поведения. Чтобы прояснить природу массы и массового поведения, можно вкратце рассмотреть ряд примеров. Золотая или земельная лихорадка иллюстрирует многие черты массового поведения. Люди, участвующие в них, обычно самого разного происхождения; вместе они составляют некий разнородный конгломерат. Так, участники Клондайкской лихо­радки или Оклахомского земельного бума происходили из самых разных мест и областей. В период лихорадки каждый индивид (или в лучшем случае семья) имел собственную цель, поэтому между участниками наблюдались минимум кооперации и очень мало чувства преданности или лояльности. Каждый старался опередить другого, и каждый должен был заботиться только о  себе.  Как только лихорадка  получает ход.   налицо  минимум

дисциплины и никакой организации для того, чтобы установить порядок. В этих условиях легко наблюдать, как лихорадка превращается в повальное бегство или панику.

Массовая реклама. Несколько дополнить наше понимание природы массового поведения позволяет краткое рассмотрение массовой рекламы. В такой рекламе призыв должен быть адресован анонимному индивиду. Отношение между рекламой и предполагаемым покупателем прямое — нет никакой организа­ции или руководства, которые могли бы, так сказать, выдать корпус покупателей продавцу. Вместо этого каждый индивид действует на основании своего собственного выбора. Покупатели представляют собой некую разнородную группу, происходящую из многих общин и слоев общества; в качестве членов массы, однако, по причине своей анонимности они являются однородными или, по существу, одинаковыми.

Пролетарские массы. То, что иногда называют пролетарскими массами, иллюстрирует другие черты массы. Они представляют собой некую крупную популяцию, обладающую малой степенью организации и малоэффективным сообщением. Такие люди были обычно вырваны с корнями из какой-то устоявшейся групповой жизни. Они обычно сбиты с толку, обеспокоены, пусть даже это выражается в форме смутных надежд или перемены вкусов и интересов. Как следствие, в их поведении много поиска наощупь — неопределенного процесса выбора между объектами и идеями, привлекающими их внимание.

Общественность

Природа общественности. Мы рассмотрим общественность как последнее из элементарных коллективных группирований. Термин общественность используется по отношению к группе людей, которые: а) сталкиваются с какой-то проблемой; б) разделяются во мнениях относительно подхода к решению этой проблемы; в) вступают в дискуссию, посвященную этой проблеме. Как таковую ее следует отличать от общественности в смысле составляющих нацию людей, в каком, например, можно говорить об общественности Соединенных Штатов, а также от привержен­цев, например, какой-нибудь кинозвезды, которых также называ­ют общественностью (public). Наличие проблемы, дискуссии и коллективного мнения являются отличительным признаком общественности.

Общественность как группа. Мы относим общественность к элементарным и спонтанным коллективным группированиям потому, что она возникает не в результате замысла, а в качестве естественного отклика на определенную ситуацию. На то, что общественность не существует в качестве устоявшейся группы и что ее поведение не предписывается никакими традициями или культурными моделями, указывает тот факт, что ее существование основано  на   наличии   определенной   проблемы.   Поскольку   эти вопросы разнообразны, разнообразными являются и соответству­ющие общественности. А факт существования определенной проблемы означает наличие такой ситуации, которая не может быть разрешена на основе какого-то культурного правила, но только на основе коллективного решения, достигнутого в процессе дискуссии. В этом смысле общественность есть спонтанное и непредустановленное группирование.

Характерные черты общественности. Этот элементарный и спонтанный характер общественности может быть лучше понят, если обратить внимание на то, что общественности, подобно толпе и массе, недостает характерных черт общества. Существование какой-то проблемы означает, что группа должна действовать; отсутствуют, однако, представления, определения и правила, предписывающие, чем должно быть это действие. Если бы они были, то и не было бы, конечно же, никакой проблемы. Именно в этом смысле мы можем говорить, что у общественности нет никакой культуры — никаких традиций, которые диктовали бы, каким быть ее действию.

Далее, поскольку общественность возникает только вместе с какой-то проблемой, она не имеет формы или организации общества. В ее рамках люди не имеют никаких фиксированных статусных ролей. Нет у общественности также и никакого сопереживания (we-feeling) или сознания своей идентичности. Вместо этого общественность выступает как разновидность некой аморфной группы, размер и состав членов которой меняются вместе с проблемой; вместо того чтобы заниматься заранее обусловленной и предписанной деятельностью, она предпринимает попытку прорваться к действию и, таким образом, вынуждена сама творить свое действие.

Общественность отличают разногласия и, как следствие, дискуссия относительно того, что следует делать. Это факт подразумевает ряд обстоятельств.

С одной стороны, он указывает на то, что взаимодействие, имеющее место среди общественности, заметно отличается от взаимодействия в толпе. Толпа толчется, устанавливает контакт и достигает единодушия, не ограниченного никакими разногласия­ми. Общественность взаимодействует на основе истолкования, вступает в спор и, следовательно, характеризуется конфликтными отношениями. Соответственно индивиды внутри общественности скорее интенсифицируют свое самосознание и обостряют свои способности к критическим суждениям, чем теряют их, как это имеет место внутри толпы. На уровне общественности происходят выдвижение каких-то аргументов, их критика и столкновение с контраргументами. Взаимодействие, таким образом, способству­ет противопоставлению, а не взаимной поддержке и единодушию, характеризующим толпу.

С другой стороны, интересно, что эта дискуссия, основанная на различии, показывает определенное предпочтение фактов и спо­собствует  рациональному  обсуждению.   И   если  даже,   как  мы увидим, взаимодействие отстоит достаточно далеко от реализации этих характеристик, все же основная тенденция действует в их направлении. В толпе преобладают толки и театральные эффекты внушения; присутствие же оппозиции и разногласий в обще­ственности означает, что предметам споров брошен вызов и они стали объектом критики. В связи с нападками, которые грозят их подорвать, подобные предметы должны обосновываться или, пересматриваться в свете критики, которую нельзя игнорировать. Поскольку факты могут подтвердить их обоснованность, постоль­ку они должным образом оцениваются; постольку дискуссия содержит аргументацию, постольку значительную роль приобрета­ет рациональное обсуждение.

Поведенческие модели общественности. Теперь мы можем рассмотреть вопрос о том, каким образом общественность действует. Этот вопрос особенно интересен потому, что обще­ственность не действует так, как толпа, масса или общество. Общество умеет действовать, следуя какому-то предписанному правилу или консенсусу, толпа — устанавливая контакт, а мас­са — путем совпадения индивидуальных выборов. Обществен­ность же сталкивается в некотором смысле с дилеммой: как стать неким единством, если на деле она разделена; как действовать согласованно, если налицо разногласия относительно того, каким должно быть действие. Общественность приобретает свой особый тип единства и возможность действовать, благодаря достижению какого-то коллективного решения или выработке какого-то коллективного мнения. Поэтому становится необходимым рас­смотреть природу общественного мнения и способы его формиро­вания.

Общественное мнение

Общественное мнение следует рассматривать как некий коллективный продукт, но в качестве такового оно не является каким-то единодушным мнением, с которым согласен каждый составляющий общественность индивид, и не обязательно — мнением большинства. Будучи коллективным мнением, оно может быть (и обычно бывает) отличным от мнения некоторых групп общественности. Вероятно, оно может пониматься как некое мнение, составленное из нескольких мнений, имеющих место в общественности, а лучше — как центральная тенденция, уста­новленная в борьбе между этими отдельными мнениями и, следовательно, оформленная соответствующей силой противодей­ствия, которая между ними существует. В этом процессе мнение какого-либо меньшинства может оказывать гораздо большее влияние на формирование коллективного мнения, чем взгляды большинства. Будучи коллективным продуктом, общественное мнение представляет всю общественность в ее готовности к действию по решению проблемы и как таковое делает возмож­ным согласованное действие, которое не обязательно основано на консенсусе, контакте или случайном совпадении индивидуальных выборов. Общественное мнение всегда движется по направлению к какому-то решению, пусть даже оно и не бывает иногда единодушным.

Универсальность речи. Формирование общественного мнения происходит через открытие и принятие дискуссии. Аргументы и контраргументы становятся средством, при помощи которого оно оформляется. Чтобы этот процесс дискуссии развивался, для общественности существенно иметь то, что было названо уни­версальностью речи, т. е. владеть каким-то общим языком или способностью соглашаться относительно значения каких-то основ­ных терминов. Если люди неспособны понимать друг друга, дискуссия и аргументация не только бесплодны, но и невозможны. Сегодня общественной дискуссии, особенно по определенным проблемам национального масштаба, очевидно, препятствует отсутствие какой-либо универсальности речи. Далее, если входя­щие в общественность группы или партии занимают какие-то догматические и сектантские позиции, публичная дискуссия погружается в застой, ибо такие сектантские установки равносиль­ны отказу принимать точки зрения друг друга и изменять свою собственную позицию перед лицом нападок или критики. Форми­рование общественного мнения предполагает, что люди разделяют переживания своих ближних и готовы идти на компромиссы и уступки. Только следуя по этому пути, общественность, сама по себе разделенная, может начать действовать в качестве какого-то единства.

Заинтересованные группы. Общественность обычно состоит из заинтересованных групп и какого-то более отрешенного и неза­интересованного корпуса схожих со зрителями индивидов. Проб­лема, которая созидает общественность, обычно ставится состяза­ющимися заинтересованными группами. Эти заинтересованные группы обладают некой непосредственной частной озабоченностью относительно способа решения этой проблемы, и поэтому они стараются завоевать поддержку и лояльность со стороны внешней незаинтересованной группы. Это ставит незаинтересованную группу, как отметил Липман, в позицию судьи или арбитра. Именно ее расположение (alignment) и определяет обычно, какой из соревнующихся планов скорее всего и наиболее широко будет учтен в результирующем действии. Это стратегическое и решающее место, занимаемое теми, кто не входит непосред­ственно в заинтересованные группы, означает, что общественная дискуссия в первую очередь ведется именно среди них. Заинтере­сованные группы стремятся оформить и установить мнения этих относительно незаинтересованных людей.

С этой точки зрения понятна переменчивость общественного мнения, а также использование средств воздействия на него, как, например, пропаганды, которая разрушает рациональную обще­ственную дискуссию. Какое-то определенное общественное мнение скорее   всего   размещается   где-то   между   в   высшей   степени эмоциональной и предвзятой точкой зрения и в высшей степени разумным и обдуманным мнением. Другими словами, публичная дискуссия может вестись на различных уровнях, с различной степенью основательности и ограниченности. Усилия, предприни­маемые заинтересованными группами с целью оформления общественного мнения, могут в первую очередь быть попытками возбудить или установить некие эмоциональные установки или же снабдить дезинформацией. Именно эта черта заставила многих исследователей общественного мнения отрицать его рациональ­ный характер и подчеркивать его эмоциональную и иррациональ­ную природу. Однако необходимо осознать, что уже сам процесс полемической дискуссии навязывает обсуждению определенную долю рациональности и что вследствие этого результирующее коллективное мнение характеризуется определенной рационально­стью. Тот факт, что предметы спора необходимо защищать и оправдывать, а противостоящие позиции — критиковать, дока­зывая их несостоятельность, предполагает такие операции, как оценка, сравнение и суждение. Вероятно, правильно будет сказать, что общественное мнение рационально, но не нуждается в том, чтобы быть разумным.

Роль публичной дискуссии. Ясно, что качество общественного мнения в большой степени зависит от эффективности обще­ственной дискуссии. В свою очередь эта эффективность зависит от доступности и гибкости механизмов массовой коммуникации, таких, как пресса, радио, общественные собрания. Основой их эффективного использования является возможность свободной дискуссии. Если некоторые из противоборствующих взглядов находятся под запретом и не могут быть представлены незаинтере­сованной общественности или подвергаются какой-либо дискрими­нации в возможности свободно обсуждаться и обосновываться, то соответственно наблюдается вмешательство, препятствующее эффективной общественной дискуссии.

Как отмечалось выше, озабоченность заинтересованных групп легко приводит их к попыткам манипулировать общественным мнением. Это особенно верно сегодня, когда общественные проблемы так многочисленны, а возможности для обстоятельной дискуссии так ограничены. Это обстоятельство привело к исполь­зованию во все возрастающей степени пропаганды; сегодня большинство исследователей общественного мнения считают, что их главной задачей является изучение пропаганды.

Пропаганда

Пропаганда может пониматься как умышленно спровоциро­ванная и направляемая кампания с целью заставить людей принять данную точку зрения, настроение или ценность. Ее особенность состоит в том, что, стремясь достичь эту цель, она не предоставляет беспристрастного обсуждения противоположных взглядов.  Цель  доминирует,  а  средства  подчинены  этой  цели.

Таким образом, мы видим, что первичной характеристикой пропаганды является попытка добиться принятия какой-то точки зрения не на основе ее достоинств, а апелляцией к каким-то иным мотивам. Именно эта черта делает пропаганду подозрительной. В сфере общественной дискуссии и общественного обсуждения пропаганда функционирует с целью формирования мнений и суждений не на основе достоинств данного предмета, а главным образом играя на эмоциональных установках и чувствах. Ее цель — навязать некую установку или ценность, которая начинает восприниматься людьми как нечто естественное, истинное и под­линное и, таким образом, как нечто такое, что выражается спонтанно и без принуждения.

Коллективное действие через пропаганду. Важно осознать, что пропаганда стремится вызвать скорее коллективное, чем только лишь индивидуальное действие. В этом смысле ее следует отличать от рекламы, так как реклама старается влиять на индивидуальное действие. В пропаганде, напротив, налицо попытка создать некое убеждение и добиться действия в соответ­ствии с этим убеждением. Те, кто разделяет какое-либо убежде­ние, более расположены действовать сообща и оказывать друг другу поддержку. С этой точки зрения всякий, кто проповедует какое-либо учение или стремится распространить какую-либо веру, является пропагандистом, так как его главной целью является не обсуждение достоинств какого-либо предмета, а насаждение данного убеждения. Ясно, что пропаганда, обладая таким характером, действует для того, чтобы положить конец дискуссии и рассуждению.

Практические правила пропаганды. Имеется ряд правил, которые, по общему признанию, обычно применяются в пропа­ганде. Во-первых, конечно же, чтобы привить желаемую точку зрения или установку, необходимо привлечь к ним внимание людей. Во-вторых, объект, на который желательно обратить интерес, должен быть преподнесен в благоприятном и привлека­тельном свете, как, например, в рекламе. В-третьих, образы, используемые для влияния на людей, должны быть простыми и отточенными. В-четвертых, необходимо постоянное повторение лозунгов, призывов или представляемых образов. В-пятых, лучше всего вовсе не спорить, а просто твердить одно и то же вновь и вновь.

Такая простая техника считается особенно эффективной применительно к большой массе людей, чье внимание обычно легко отвлекается, а интерес легко угасает.

Основные процедуры пропаганды. Основные направления, на которых может функционировать пропаганда, однако, этим не ограничиваются и заслуживают более внимательного рассмотре­ния. Мы можем выделить тр-и основных способа, которыми пропаганда, как правило, достигает своей цели. Первый состоит в простой подтасовке фактов и предоставлении ложной информа­ции.  Суждения  и  мнения  людей,  очевидно,  формируются теми данными, которые им доступны. Манипулируя фактами, скрывая одни и искажая другие, пропагандист может максимально способствовать формированию какой-то определенной установки.

Другое излюбленное средство пропаганды — использование внутригрупповых-внегрупповых установок. Социологам хорошо известно, что когда две какие-то группы развивают острое чувство противостояния друг другу, происходит высвобождение сильных и иррациональных эмоций. Каждая из групп стремится воспитать установки преданности и альтруизма у своих членов и вселить в них резкие чувства ненависти и вражды к чужакам. Умение использовать эту модель «внутри группы/вне группы» является первейшим требованием, предъявляемым к пропагандисту. Он должен стремиться заставить людей отождествить его взгляды с их внутригрупповыми настроениями, а противоположные взгляды — с их внегрупповыми установками. Именно наличие этого внутригруппового/внегруппового антуража и объясняет исключительную эффективность пропаганды во время войны.

Возможно, самым замечательным методом пропагандиста является использование эмоциональных установок и предрассуд­ков, которыми люди уже обладают. Его задача в этом случае — выстроить ассоциацию между ними и его пропагандистской миссией. Таким образом, если он сумеет связать свои взгляды с определенными благоприятными установками, которыми люди уже обладают, эти взгляды завоюют признание. И точно так же, если противоположные взгляды смогут быть связаны с небла­гоприятными установками, они скорее всего будут отвергнуты. Мы часто наблюдаем использование этого приема в современных дискуссиях. Делаются попытки отождествить предметы спора с такими благозвучными стереотипами, как демократия, спасение конституции и индивидуальная свобода, а противоположные утверждения с такими стереотипами, как коммунизм и антиамери­канизм. Функционирование пропаганды в первую очередь выра­жается в игре на эмоциях и предрассудках, которыми люди уже обладают.

Изобретательность пропагандиста. Если и возможно указать простые правила, которым следует пропаганда, а также психоло­гические механизмы, используемые ею, важно все-таки осознать, что в первую очередь она зависит от изобретательности. В каждой конкретной ситуации необходимо учитывать ее особенность; прием, приводящий к успеху в одной ситуации, может не представлять совершенно никакой ценности в другой. В этом смысле пропаганда подобна убеждению при непосредственных, лицом к лицу, контактах; многое зависит от интуиции и искусной изобретательности.

Конфликтующие пропаганды. Без сомнения, в настоящее время наблюдается возрастающее использование пропаганды в общественной жизни, и этот фактор, несомненно, повлиял как на природу общественного мнения, так и на способ его формирова­ния. Это влияние привело многих к разочарованию в пригодности демократического механизма. Однако важно осознать, что наличие пропаганды и контрпропаганды опять-таки поднимает какую-то проблему и приводит к тому дискуссионному процессу, о котором мы говорили выше. Ибо когда действуют конфликтую­щие и противостоящие пропаганды, сцена отдается их логической дуэли, в которой предпочтение отдается фактам, и рациональное обсуждение вступает в свои права. С этой точки зрения можно понять замечание, что пропаганда вредна и опасна только тогда, когда налицо лишь одна пропаганда.

Общественность, толпа и масса

Прежде чем завершить обсуждение общественности, следует отметить, что в определенных условиях общественность может превратиться в толпу. Почти любая пропаганда стремится каким-либо образом осуществить это. Когда люди, составляющие общественность, возбуждены апелляцией к какому-либо общему для них настроению, они начинают толочься и устанавливать контакт. Тогда они выражают себя в форме общественного настроения, а не общественного мнения. В современной жизни, однако, как кажется, тенденция к превращению общественности в толпу слабее тенденции к ее подмене массой. Растущий отрыв людей от своих корней, умножение общественных проблем, распространение механизмов массовой коммуникации вместе с другими факторами привели к тому, что люди все чаще стали действовать скорее по индивидуальному выбору, нежели участвуя в каких-то общественных дискуссиях. Это настолько реально, что во многих случаях общественность и масса перемешиваются друг с другом. Этот факт вносит путаницу в сферу современного коллективного поведения и затрудняет его анализ.

Коллективные группирования и социальное изменение. Обсуж­дая элементарные коллективные группирования, мы рассмотрели действующую толпу, экспрессивную толпу, массу и обществен­ность. Существуют и другие примитивные группирования, которые мы можем здесь упомянуть лишь вкратце: паника, повальное бегство, забастовка, бунт, комитет «бдительности народного правосудия», шествие, культ, мятежи и восстания. Большинство из этих группирований представляет собой разновидности толпы; каждое из них действует при помощи примитивных механизмов коллективного поведения, которые мы описали. Подобно четырем рассмотренным большим типам, они не являются обществами, а действуют вне регулирующих рамок правил и культуры. Они элементарны, естественны, спонтанны и возникают в опреде­ленных подходящих обстоятельствах.

Появление элементарных коллективных группирований указы­вает на какой-то процесс социального изменения. Они обладают двойственным характером, предполагая интеграцию старого и появление нового. Они играют важную роль в развитии нового коллективного   поведения   и   новых   форм   социальной   жизни.

Точнее, типичные механизмы примитивной ассоциации, которые они демонстрируют, играют важную роль в формировании нового социального порядка.

Теперь мы обратимся именно к этой проблеме формирования нового социального порядка. В нашу задачу войдет рассмотрение в первую очередь социальных движений, благодаря которым выстраиваются и кристаллизуются в фиксированные социальные формы новые типы коллективного поведения.

Социальные движения

Социальные движения можно рассматривать как коллектив­ные предприятия, нацеленные на установление нового строя жизни. Их начало коренится в состоянии беспокойства, а движу­щая сила проистекает, с одной стороны, из неудовлетворенности настоящей формой жизни, а с другой — из желаний и надежд на какое-то новое устройство существования. Путь развития соци­ального движения показывает возникновение нового строя жизни. В своем начале социальное движение аморфно, плохо организова­но и не имеет формы; коллективное поведение находится на примитивном уровне, который мы уже рассмотрели, а механизмы взаимодействия, о которых мы также уже говорили, элементарны и спонтанны. По мере того как социальное движение развивается, оно принимает характер общества. Оно приобретает организацию и форму, корпус обычаев и традиций, упрочившееся руководство, постоянное разделение труда, социальные правила и социальные ценности — короче, культуру, социальную организацию и новое устройство жизни.

Наше исследование социальных движений коснется трех их видов — общих, специфических и экспрессивных социальных движений 3.

3 Мимоходом внимание привлекают пространственные движения: движения кочевников, варварские вторжения, крестовые походы, паломничества, колониза­ция и миграции. Такие движения могут совершаться обществами, как в случае племенных миграций; различными народами, обладающими какой-то общей целью, как в случае носивших религиозный характер крестовых походов в средние века; или индивидами со схожими целями, как в большинстве случаев иммиграции в США. С механизмами их коллективного действия мы будем иметь дело при дальнейшем обсуждении социальных движений. Сами же по себе подобные движения слишком сложны и разнообразны, чтобы можно было адекватно рассмотреть их здесь.

Общие социальные движения

Новые культурные направления. Под общими социальными движениями мы подразумеваем такие движения, как рабочее, молодежное, женское и движение за мир. Их основу составляют последовательные и всеобъемлющие изменения человеческих ценностей — изменения, которые могут быть названы культурны­ми течениями. Эти культурные течения символизируют какие-то общие сдвиги в мышлении людей, и особенно по линии тех представлений, которые они имеют о самих себе, а также о своих правах и привилегиях. За какой-то период времени множество людей может развить какую-то новую точку зрения на свои пра­ва — точку зрения, главным образом основанную на желаниях и надеждах. Это означает возникновение некоторого нового набора ценностей, которые влияют на тот способ, каким люди представляют себе свою собственную жизнь. Примерами таких культурных течений в нашей собственной недавней истории являются возросшая ценность здоровья, вера в свободное образование, расширение права голоса, эмансипация женщин, растущее внимание к детям и растущий престиж науки.

Неопределенные образы и поведение. Развитие новых ценно­стей, порождаемых подобными культурными течениями, заключа­ет в себе некоторые психологические изменения, которые обеспе­чивают общие социальные движения мотивацией. В общих чертах они означают, что люди пришли к формированию новых представлений о самих себе, которые не согласуются с их реальным положением в жизни. Они приобретают новые предрас­положения и интересы и соответственно становятся восприимчивы к движению в новых направлениях; и наоборот, они начинают испытывать неудовлетворение там, где прежде его не было. Эти новые образы самих себя, которые люди начинают развивать, откликаясь на культурные течения, расплывчаты и неопределенны. Соответственно и поведение, выступающее в качестве отклика на подобные образы, также неопределенно и не имеет никакой ясной цели. Именно эта черта дает ключ к пониманию общих социаль­ных движений.

Характеристики общих социальных движений. Общие социаль­ные движения приобретают форму нащупывания (groping) и некоординированных попыток. У них есть только какое-то общее направление, в котором они продвигаются медленно, спотыкаясь, но настойчиво. Эти движения неорганизованны, не имеют ни устоявшегося руководства, ни признанного членского состава; им свойственна низкая степень управления и контроля. Такие черты общих социальных движений характерны, например, для женско­го движения, имеющего общую и расплывчатую цель эмансипации женщин. Женское движение, как и все общие социальные движения, направляет свою деятельность на самые разные области — дом, брак, образование, промышленность, политику, путешествия — ив каждой сфере представляет собой поиск такого переустройства, которое отвечало бы новой концепции статуса женщины. Такое движение является эпизодическим в своем развитии и состоит из весьма разрозненных проявлений активности. Оно может выказать значительный энтузиазм в одном пункте, неохоту и инерцию — в другом; оно может преуспеть в одной сфере и никак не проявить себя в другой. Вообще, можно сказать, что его развитие очень неровно, сопровождается задержками, отступлениями и частыми возвращениями  к пройденным этапам. В одно время толчок к движению может исходить от людей из одного места, в другое — из другого. В целом движение, как правило, осуществляется множеством известных и неизвестных людей, которые борются в самых различных сферах, причем их борьба и достижения не становятся повсеме­стно известными.

Общее социальное движение обычно характеризуется соответ­ствующей литературой, но она так же разнообразна и неопреде­ленна, как и само движение. Она, как правило, представляет собой выражение протеста с неким общим описанием какого-либо утопического существования. Будучи таковой, она неясно набра­сывает очертания философии, основанной на новых ценностях и самопредставлениях. Подобная литература имеет большое значение, распространяя какой-то призыв или взгляд, каким бы неопределенным он ни был, и, таким образом, внушая какие-то идеи, пробуждая надежды и возбуждая недовольство. Схожим образом лидеры общего социального движения играют важную роль не в смысле осуществления руководящего контроля над движением, а в смысле задающих темп. Эти лидеры являются «вопиющими в пустыне», пионерами без какой-либо прочной группы последователей, часто не очень ясно отдающими себе отчет в собственных целях. Однако их пример помогает развить восприимчивость, возбудить надежды и сломить сопротивление.

По этим чертам легко можно понять, что общие социальные движения развиваются главным образом неформально, непри­метно и в значительной степени неофициально. Их средствами взаимодействия являются прежде всего чтение, беседы, разгово­ры, дискуссии и следование примерам. Их достижения и действия сосредоточены скорее в сфере индивидуального опыта, чем в заметной со стороны и согласованной деятельности групп. Представляется очевидным, что общее социальное движение в значительной степени подчинено механизмам массового поведе­ния, которые мы описали в своем исследовании массы. Особенно на своих ранних стадиях общие социальные движения скорее всего оказываются просто некими конгломератами индивидуаль­ных линий поведения, основанных на индивидуальных решениях и выборах. Как это характерно для массы и массового поведения, общие социальные движения достаточно бесформенны по органи­зации и нечленораздельны по выражению.

Основа специфических социальных движений. Подобно тому как культурные течения обеспечивают основу, на которой возникают общие социальные движения, общее социальное движение составляет фундамент, на котором развиваются специ­фические социальные движения. Действительно, специфическое социальное движение можно рассматривать как кристаллизацию значительной доли мотивации неудовлетворенности, надежды и желания, пробужденных общим социальным движением, и сосредоточение этой мотивации на какой-либо специфической цели.   Подходящей   иллюстрацией   может  служить движение  за отмену рабства, которое было в значительной степени индивидуальным выражением широко распространенного гумани­стического движения XIX века. Осознав взаимоотношения между общим и специфическим социальным движением, мы можем обратиться к анализу последнего.

Специфические социальные движения

Характеристики. Выделяющимися примерами этого типа движений являются реформистские и революционные движения. Специфическое социальное движение — это движение, обладаю­щее четко определенной целью, которую оно стремится достичь. В этом усилии оно развивает свою организацию и структуру, что делает его, по существу, обществом. Оно развивает признанное и принятое руководство и определенный членский состав, характеризующийся «мы — сознанием». Оно формирует некий корпус традиций, некий преобладающий набор ценностей, какую-то философию, определенные наборы правил и совокупность общих экспектаций. Его члены преданны и верны друг другу. Внутри него развивается определенное разделение труда, осо­бенно в форме какой-то социальной структуры, в которой индивиды занимают определенные статусные позиции. Таким образом, индивиды развивают индивидуальности и представления о самих себе, образуя индивидуальный диалог социальной структуры.

Социальное движение специфического типа не возникает с такими структурой и организацией в уже готовом виде. Наоборот, его организация и его культура развиваются в про­цессе его становления. Необходимо рассматривать социальные движения в этой временной и эволюционной перспективе. В своем начале социальное движение слабо организовано и характеризу­ется импульсивным поведением. У него нет никакой ясной цели; поведение и мышление его приверженцев в значительной степени находятся под влиянием чувства беспокойства и коллек­тивного возбуждения. Однако по мере того как социальное движение развивается, его функционирование, поначалу бывшее распыленным, стремится стать организованным, собранным и постоянным. Можно в общих чертах выделить определенные стадии в процессе развития социального движения, которые представляют собой ступени роста его организации. Схема из четырех стадий была предложена Доусоном и Геттисом4. Это стадии социального беспокойства, всеобщего (popular) возбужде­ния, формализации и институционализации.

4 Daws on  С. A., Gettys  W. E. Introduction to Sociology. N. Y. 1935.

 

Стадии развития. На первой из этих четырех стадий люди испытывают чувства беспокойства, тревоги и действуют тем непредсказуемым   образом,    который   мы   уже   описали. Они восприимчивы к призывам и внушениям, которые апеллируют к недовольству, и поэтому агитатор на этой стадии, вероятно, будет играть важную роль. Значение суматошного и беспорядочного поведения состоит в том, что оно делает людей чувствительными друг к другу и тем самым дает возможность сфокусировать их чувство беспокойства на каких-то определенных объектах. Стадия всеобщего возбуждения еще в большей степени отмечена толчеей, но она уже не столь беспорядочна и бесцельна. Возникают более определенные представления о причинах своего состояния и о том, что должно быть сделано на пути к социальному изменению. Так происходит уточнение целей. На этой стадии лидер скорее всего выступает в качестве пророка или реформатора. На стадии формализации движение становится более четко организованным различными правилами, политикой, тактикой и дисциплиной. Здесь лидер приобретает, очевидно, черты государственного деятеля. На институциональной стадии наблюдается кристаллиза­ция движения в фиксированную организацию с определенным составом и структурой, предназначенную для осуществления целей этого движения. Здесь лидер становится, очевидно, админи­стратором. При рассмотрении развития специфического социаль­ного движения нас меньше интересует анализ тех стадий, через которые оно проходит, нежели механизмы и способы, посредством которых подобное движение может вырастать и организовывать­ся.

Эти механизмы удобно сгруппировать в 5 пунктов: 1) агита­ция; 2) развитие esprit de corps 5; 3) развитие морали; 4) форми­рование идеологии*; 5) развитие рабочей тактики.

5 Корпоративный дух.   —  Прим. перев.

 

Роль агитации. Агитация имеет важнейшее значение в соци­альном движении. Она играет наиболее значительную роль в начале и на ранних стадиях движения, хотя может присутство­вать и на позднейших этапах жизненного цикла движения. Как явствует из самого этого термина, агитация возбуждает людей и таким образом делает из них возможных сторонников движения. В основе своей это способ возбуждения людей и пробуждения в них новых порывов и идей, которые делают их беспокойными и неудовлетворенными. Следовательно, она направлена на ослабление их прежних привязанностей и на подрыв их прежних образов мышления и действия. Чтобы какое-то движение началось и получило импульс развития, необходимо, чтобы люди отошли от своих обычных способов мышления и чтобы в них пробудились новые порывы и желания. Именно на это и направлена агитация. Чтобы быть успешной, она должна, во-первых, завоевать внимание людей; во-вторых, взволновать их и пробудить некие эмоции и порывы; в-третьих, дать этим порывам и эмоциям какое-то направление — посредством идей, внушения, критики и обещаний. Агитация действует в ситуациях двух видов.

Первый вид ситуаций отмечен злоупотреблениями, неправо­мерной дискриминацией и несправедливостью, но это те ситуации, где люди принимают такой способ жизни как некую данность и не ставят его существование под вопрос. Эта ситуация потенциально чревата страданием и протестом, но людям свойственна инерция; их взгляды на ситуацию, в которой они находятся, склоняют их к ее принятию. Отсюда функция агитации — заставить их бросить вызов своему образу существования и поставить его под вопрос. Именно в такой ситуации агитация может создать социальное беспокойство там, где прежде ничего подобного не было. Другой тип ситуаций характеризуется тем, что люди уже возбуждены, охвачены чувством беспокойства и недовольства, но либо слишком робки, чтобы действовать, либо не знают, что делать. В этой ситуации функция агитации — не столько посеять семена беспокойства, сколько усилить, высвободить и направить то напряжение, которое уже имеется у людей.

Агитаторы, очевидно, делятся на два типа, примерно соответ­ствующие этим двум типам ситуаций.

Одним типом агитатора является возбужденный, беспокойный и агрессивный человек. Его динамичное и энергичное поведение привлекает к нему внимание людей; им передаются его возбужде­ние и беспокойство. Он склонен действовать, прибегая к драматиче­ским жестам, и выражать свои мысли, используя театральные эффекты. Его появление и поведение питают инфекцию беспокой­ства и возбуждения. Этот тип агитатора пользуется, очевидно, наибольшим успехом в ситуации, где люди уже взволнованны и выбиты из колеи; в этих условиях его собственная возбужденная и энергичная деятельность легко может передаться другим людям, которые восприимчивы к такому поведению и уже расположены к возбудимости.

Второй тип агитатора более холоден, спокоен и величав. Он волнует людей не тем, что делает, а тем, что говорит. Он может быть скупым на слова, но способным говорить острые, едкие и язвительные вещи, которые «проникают под кожу» людей и заставляют их взглянуть на обсуждаемое в новом свете. Этот тип агитатора больше соответствует первой из описанных социальных ситуаций — ситуации, в которой люди терпят лишения или дискриминацию, не вырабатывая при этом никаких установок возмущения. В этой ситуации его функция — заставить людей задуматься над своим положением, над неравен­ством, недостатками и несправедливостями, которыми, очевидно, отмечен их удел. Он заставляет их поставить под вопрос то, что они раньше принимали как должное, и сформировать новые желания, склонности и надежды.

Функция агитации, как отмечено выше, частично состоит в том, чтобы взволновать и выбить людей из колеи и таким образом освободить их для движения в новых направлениях. Если говорить конкретнее, она направлена на изменение представлений людей о самих себе, о своих правах и обязанностях. Подобные новые представления, предполагающие уверенность человека в том, что он имеет законные права на те привилегии, которых он лишен, обеспечивают социальному движению основную мотивационную силу. Агитация как способ насаждения этих новых представлений среди людей приобретает, таким образом, коренное значение для любого социального движения.

Здесь можно сделать короткое замечание относительно тактики агитации. Достаточно сказать, что тактика агитации меняется в соответствии с ситуацией, людьми и культурой. Какая-либо процедура, которая может быть в высшей степени успешной в одной ситуации, в другой может оказаться просто смехотворной. Это обстоятельство ставит проблему отождествления различных типов ситуаций и соответствия каждой из них подходящей формы агитации. Практически ни одного исследования не было посвяще­но этой проблеме. Здесь мы можем лишь ограничиться трюизмом: агитатор, чтобы действовать успешно, должен чувствовать мысли, интересы и ценности своих слушателей.

Развитие esprit de corps. Агитация есть просто способ возбуждения интереса людей и привлечения их, таким образом, к участию в каком-то движении. Хотя она служит для вербовки членов, дает начальный толчок и определяет некое направление, сама по себе она никогда не смогла бы организовать и поддержи­вать движение. Коллективные деятельности, основанные просто на агитации, будут спорадическими, бессвязными и недолговечными. Чтобы придать социальному движению прочность и постоянство, должны вступить в действие другие механизмы. Один из них — развитие esprit de corps.

Esprit de corps может пониматься как процесс организации эмоций в интересах движения. Сам по себе он есть чувство сопринадлежности и солидарности людей друг с другом в каком-то общем предприятии. Его основу составляет состояние контакта. Развивая чувства близости и сопричастности, люди должны чувствовать, что разделяют какое-то общее переживание и обра­зуют какую-то избранную группу. В присутствии друг друга они ведут себя непринужденно и чувствуют себя товарищами. Ломается личная настороженность, исчезают чувства чуждости, обособленности и отчуждения. В таких условиях отношения приближаются к кооперации, сменяя межличностную конку­ренцию. Поведение одного стремится облегчить выражение (release) поведения других, сменяя стремление сдержать это поведение или воспрепятствовать ему; в этом смысле каждый человек стремится вдохновить других. Такие условия взаимной симпатии и отзывчивости со всей очевидностью способствуют согласованному поведению.

Esprit de corps важен для социального движения и по другим причинам. Весьма знаменателен тот факт, что он служит для подкрепления нового представления о себе самом, которое индивид сформировал в результате своего участия в движении. Его чувство сопричастности с другими, а их —  с ним дарует ему ощущение коллективной поддержки. Таким путем поддержива­ются и укрепляются его взгляды на самого себя и на цели движения. Отсюда следует, что развитие esprit de corps помогает воспитать привязанность людей к движению. Чувства каждого индивида направлены на цели движения и переплетены с ними. Результирующее чувство возрастания своей значимости, которое он испытывает, действует в направлении еще большей преданно­сти движению. Должно быть ясно, что esprit de corps является важным способом развития чувства сплоченности и тем самым придания сплоченности движению.

Как развивается esprit de corps в социальном движении? Главным образом, очевидно, тремя путями: развитием внутри-группового / внегруппового отношения, формированием нефор­мальной товарищеской ассоциации и участием в формальном це­ремониальном поведении.

Внутригрупповые / внегрупповые отношения. Природа внут-ригруппового / внегруппового отношения должна быть знакома исследователю. Оно имеет место, когда две группы начинают считать друг друга врагами. В такой ситуации каждая группа полагает себя носительницей добродетели и развивает среди своих членов чувства альтруизма, лояльности и верности. Другая группа рассматривается в качестве беспринципной и злонамеренной, подвергающей нападкам те ценности, которые дороги внутренней группе. Перед лицом внешней группы члены внутренней группы не только чувствуют, что они правы и справедливы, но и верят, что несут общую ответственность за защиту и сохранность своих ценностей.

Ценность этих внутригрупповых / внегрупповых установок для развития сплоченности в социальном движении достаточно ясна. Вера их членов в то, что движению несправедливо и не по праву противостоят злонамеренные и беспринципные группы, служит сплочению этих членов вокруг своих целей и ценностей. Наличие врага в этом смысле очень важно для придания движению сплоченности. Кроме того, враг играет важную роль «козла отпущения». Движению выгодно развить образ врага; это развитие обычно происходит спонтанно. Однажды созданный, он содействует установлению esprit de corps.

Неформальное товарищество. Esprit de corps формируется также в весьма значительной степени путем развития неформаль­ной ассоциации на основе товарищества. Там, где люди могут неформально сходиться подобным образом, они имеют возмож­ность узнать друг друга как человеческие существа, а не институциональные символы. Так они оказываются в гораздо лучшем положении, чтобы принимать роли друг друга и незаметно для себя разделять переживания друг друга. Представляется, что при таких взаимоотношениях люди бессознательно перенимают и усваивают жесты, установки, ценности и жизненную философию друг друга. Непосредственным результатом этого является развитие   взаимной   симпатии   и   чувства   близости,   что   очень способствует сплоченности. Итак, мы встречаем в социальных движениях возникновение и использование множества видов неформальной и общинной (communal) ассоциации. Пение, пляски, пикники, шутки, веселье и неформальная дружеская беседа являются в социальном движении важными механизмами такого рода. Благодаря им индивид получает чувство собственного статуса и чувство социального признания и поддержки взамен прежнего одиночества и личностного отчуждения.

Церемониальное поведение. Третьим важным путем развития социальными движениями esprit de corps является использование формального церемониального поведения и ритуала. Ценность массовых митингов, собраний, парадов, массовых демонстраций и юбилейных церемоний всегда была очевидна для тех, на кого возложена задача развития какого-либо социального движения; эта ценность имеет форму чувства широкой поддержки, которую испытывает участник крупных собраний. Психология, представ­ленная здесь, — это психология парада. У индивидуального участника возрастает самооценка, и в результате он ощущает себя исключительно важной персоной. Поскольку это чувство личной значительности оказывается отождествленным с движением как таковым, оно содействует развитию esprit de corps. Схожим образом и ритуальная атрибутика, имеющаяся у каждого движения, служит воспитанию чувства всеобщего тождества и симпатии. Эта атрибутика состоит из набора эмоциональных символов, таких, как лозунги, песни, здравицы, гимны, стихи, выразительные жесты и униформа. У каждого движения есть что-либо подобное. Поскольку они приобретают эмоциональное значение, символизи­руя общие чувства по отношению к движению, их использование служит постоянному воспроизводству и усилению этих общих чувств.

Таким образом, esprit de corps можно рассматривать в каче­стве определенной организации группового чувства и, по суще­ству, в качестве определенной формы группового энтузиазма. Это не то, что сообщает движению жизнь. Но точно так же как одной агитации недостаточно для развития какого-либо движения, недостаточно и опоры на один только esprit de corps. Движение, всецело зависящее от esprit de corps, обычно похоже на какой-нибудь бум и, как правило, разваливается, столкнувшись с серьезным кризисом. Поскольку преданность, которую внушает такое движение, основана исключительно на повышенном энтузи­азме, она, как правило, исчезает вместе с упадком подобного энтузиазма. Таким образом, чтобы преуспеть, особенно в неблаго­приятной обстановке, движение должно более постоянно и устой­чиво внушать лояльность. Этому способствует развитие морали.

Развитие морали. Как мы увидели, esprit de corps является коллективным чувством, которое сообщает движению жизнь, энтузиазм и энергию. Мораль может пониматься как нечто, дающее движению постоянство и определенность; она показывает, сможет ли сплоченность устоять в неблагоприятных условиях.

В этом смысле мораль может пониматься как групповая воля или устойчивая коллективная цель.

Представляется, что мораль основывается и взращивается на определенном наборе убеждений. В случае какого-либо социально­го движения в последних можно выделить три вида.

Первый вид — убеждение в правильности и праведности цели движения. Оно сопровождается верой в то, что достижение целей движения возвестит наступление чего-то подобного тысячелетнему царству. Когда движение достигнет своих целей, все злое, несправедливое, неподлинное и неправильное будет искоренено. В этом смысле цель всегда переоценивается. Однако эти представления придают членам движения ярко выраженную уверенность в самих себе.

Второй вид убеждений, тесно связанный с этими представлени­ями, — вера в конечное достижение движением своей цели. Считается, что в этом есть определенная неизбежность. Поскольку движение воспринимается как некий необходимый для возрожде­ния мира фактор, оно считается соответствующим высочайшим моральным ценностям вселенной и в этом смысле — находя­щимся под божественным покровительством. Как следствие, возникает вера в неизбежность успеха, пусть даже это будет лишь после длительной и тяжелой борьбы.

Наконец, третьей частью этого комплекса убеждений является вера в то, что на движение возложена некая священная миссия.

Вместе эти убеждения придают устойчивый и неизменный характер цели движения и твердость — его усилиям. Препят­ствия, задержки, отступления являются поводами для новых усилий, а не для разочарования или отчаяния, поскольку они не наносят серьезного ущерба вере в праведность и неизбежность его успеха.

Из этого объяснения ясно, что развитие морали в каком-либо движении является, по существу, развитием сектантской уста­новки и религиозной веры. Это дает ключ к пониманию наиболее известных способов построения морали в каком-то определенном движении. Один из них состоит в возникновении какого-либо культа, который ясно различим в каждом устойчивом и прочном социальном движении. Обычно имеются некий главный святой и ряд менее важных святых, выбранных среди народных вожаков движения. Гитлер, Ленин, Маркс, Мэри Бэйкер Эдди и Сунь Ятсен могут послужить подходящими примерами главных святых. Такие лидеры, по существу, обожествляются и наделяются чудесной силой. Они считаются высшими, умнейшими и непогрешимыми. Люди вырабатывают по отношению к ним установку благоговения и трепета, возмущаясь попытками описать их как обыкновенных людей. Картины и другие изображения таких людей приобретают характер религиозных идолов. Вслед за святыми движениями идут его герои и его мученики. Они также начинают рассматриваться в качестве священных фигур. Развитие этого культа святых является   важным   способом   распространения   религиозной,   по существу, веры в движение, способствующим также построению того типа убеждений, о котором говорилось выше.

Схожей функцией обладает и возникновение в движении какого-либо вероучения и священного писания. Их также можно обнаружить во всех устойчивых социальных движениях. Так, — и об этом часто говорилось,— Das Kapital и Mein Kampf стали би­блиями соответственно коммунистического и национал-социалисти­ческого движений. Роль вероучения и литературы этого сорта в сообщении движению религиозных убеждений должна быть ясна.

Наконец, большое значение в процессе развития морали в социальном движении принадлежит мифам. Такие мифы могут быть самого разного рода: мифы о принадлежности к какой-то избранной группе или избранному народу; о бесчеловечности своих оппонентов; о судьбе движения; описывающие тысячелетнее царство, которое явится результатом движения. Такие мифы обычно вырастают как отклики на желания и надежды людей, участвующих в движении, и приобретают в силу своего коллектив­ного характера устойчивость, постоянство и безоговорочное признание. Главным образом именно с их помощью члены движения достигают догматической стойкости своих убеждений и стремятся оправдать свои действия перед остальным миром.

Развитие групповой идеологии. Без идеологии социальное движение будет двигаться вслепую и едва ли сможет удержаться перед лицом ожесточенной оппозиции со стороны внешних групп. Следовательно, идеология играет значительную роль в жизни движения; этот механизм является существенным для устойчиво­сти и развития движения. Идеология движения состоит из определенного свода учения, верований и мифов. Точнее, она, очевидно, имеет следующие компоненты: во-первых, формули­ровка назначения, цели и предпосылок движения; во-вторых, свод суждений, содержащих критику существующей системы и приго­вор этой системе, которую движение подвергает нападкам и стремится изменить; в-третьих, оборонительное учение, которое служит в качестве оправдания движения и его целей; в-четвертых, свод убеждений, касающихся политики, тактики и практической деятельности движения; в-пятых, мифы движения.

Можно быть почти уверенным в том, что идеология обладает двойственным характером. С одной стороны, многое в ней имеет научный и наукообразный характер. Это та форма, которая развивается интеллектуалами движения. Как правило, она состоит из тщательно разработанных научных трудов абстрактно­го и в высшей степени логического характера. Она вырастает обычно в ответ на критику со стороны интеллектуалов, стоящих вне движения, и стремится завоевать своим догмам респектабель­ную и удобную позицию для обороны в этом мире высшей учености и высших интеллектуальных ценностей. Идеология, однако, имеет и другой — популярный — характер. В этом облике она стремится взывать к необразованным и к массам. В    своем    популярном    обличье    идеология    принимает   формы эмоциональных символов, примет, (shibboleths), стереотипов, гладких и наглядных фраз и простонародных аргументов. Она также ведает догмами движения, но представляет их в такой форме, которая способствует их быстрому пониманию и усвоению.

Идеология движения может пониматься как то, что обеспечи­вает движению свою собственную философию и психологию. Она дает наборы ценностей, убеждений, критических суждений, аргументов и оборонительных приемов. Как таковая она снабжает движение направлением, оправданием, оружием нападения, оружием защиты, воодушевлением и надеждой. Чтобы быть эффективной в этих отношениях, идеология должна обладать респектабельностью и престижем — чертами, сообщаемыми ей в первую очередь интеллигенцией движения. Однако важнее этого — необходимость для идеологии отвечать на страдания, желания и надежды людей. Если идеология не соответствует этому требованию, она не будет представлять для движения никакой ценности.

Роль тактики. Мы упомянули тактику в качестве пятого основного механизма, существенного для развития социального движения. Тактика, очевидно, развивается по трем направлениям, имея целью: завоевать приверженцев, удержать их и достичь своих целей. Мало что можно добавить к этому, если только мы не имеем дела со специфическими видами движения в специфических ситуациях. Ибо тактика всегда зависит от сущности ситуации, в которой функционирует движение, и всегда соотносится с культурным фоном движения. Эта функциональная зависимость тактики от особенностей ситуации помогает объяснить нелепые провалы, которые часто сопровождают применение определенной тактики в какой-то ситуации, даже если она оказалась успешной в других ситуациях. Применять революционную тактику в наши дни в формах тактики двухсотлетней давности было бы очевидной глупостью. Подобным образом попытка развития какого-то движе­ния в стране с обращением к тактике, использованной в каком-то схожем движении в какой-то другой культурной среде, может привести к весьма обескураживающим результатам. Вообще, можно сказать, что тактика по определению должна быть гибкой и изменчивой, принимая форму в зависимости от природы ситуации, требований обстоятельств и изобретательности людей.

Мы можем заключить обсуждение этих пяти механизмов простым повторением того, что успешное развитие движения зависит именно от них. Именно эти механизмы устанавливают программу, вырабатывают политику, развивают и поддерживают дисциплину и пробуждают преданность.

Реформа и революция. Было отмечено, что специфические социальные движения бывают главным образом двух видов: реформистские и революционные. Оба стремятся внести изменения в социальный строй и существующие институты. Их жизненные циклы в чем-то похожи, и развитие обоих зависит от механизмов, которые мы только что обсудили. Однако между ними существует ряд достойных внимания различий; некоторые из этих различий сейчас будут рассмотрены.

Эти два движения различаются по размаху своих целей. Реформистское движение стремится изменить какую-либо специ­фическую фазу или ограниченную область существующего социального строя; оно может стремиться, например, к упраздне­нию детского труда или запрещению потребления алкоголя. У революционного движения более емкая цель: оно стремится перестроить весь социальный строй в целом.

Это различие в целях связано с различными исходными точками нападения. Стремясь изменить лишь часть господствую­щего социального строя, реформистское движение принимает основные принципы этого строя. Точнее, реформистское движение принимает существующие нравы; оно даже использует их для критики социальных пороков, на которые оно нападает. Реформист­ское движение отправляется от господствующего этического кодекса и завоевывает себе поддержку в немалой степени именно потому, что оно так хорошо обосновано с этической стороны. Это делает его позицию достаточно неуязвимой. Непросто атаковать какое-либо реформистское движение или реформаторов, исходя из их моральных целей; нападки обычно делаются скорее в форме карикатуры и насмешки или характеристики реформаторов как фантазеров и людей непрактичных. В противоположность этому революционное движение всегда бросает вызов существующим нравам и предлагает какую-то новую систему моральных ценностей. Таким образом оно навлекает на себя решительную атаку, ведущуюся с позиций существующих нравов.

Третье различие между двумя движениями вытекает из двух вышеупомянутых. Реформистскому движению присуща респекта­бельность. В силу признания существующего социального строя и ориентации на идеальный моральный кодекс, оно предъявляет права на существующие институты. Как следствие, оно использует эти институты — школу, церковь, прессу, клубы и правительство. И здесь революционное движение демонстрирует ярко выра­женный контраст. Атакуя социальный строй и отвергая его нравы, революционное движение блокируется существующими института­ми, а их использование им исключается. Таким образом, революционное движение обычно в конечном счете оттесняется в подполье; любое использование существующих институтов должно тщательно маскироваться. Вообще, какая бы агитация, вербовка и маневры ни велись революционным движением, они должны находиться вне рамок существующих институтов. В слу­чае слишком серьезного вызова какому-то могущественному классу или облеченным властью группам, реформистское движе­ние, скорее всего, лишается доступа к использованию существую­щих институтов. Это ведет к превращению реформистского движения в революционное; его цели расширяются, включая реорганизацию институтов, блокирующих его продвижение.

Различия    в    позиции    реформистского   и    революционного движений привносят одно важное отличие в их общую стратегию (procedure) и тактику. Реформистское движение пытается развивать благоприятное для своих целей общественное мнение; следовательно, оно стремится поставить какую-либо обществен­ную проблему и использовать процесс дискуссии, который мы уже рассмотрели. Реформистскую партию можно рассматривать в качестве некой конфликтной группы, противопоставленной заинтересованным группам и окруженной массой инертного населения. Реформистское движение обращается именно к этой безразличной или незаинтересованной общественности в попытке завоевать ее поддержку. В противоположность этому революци­онное движение не стремится повлиять на общественное мнение, но вместо этого пытается обратить в свою веру. В этом смысле оно действует скорее как какая-нибудь религия. Это предполагает некоторое различие групп, среди которых эти движения ведут свою агитацию и стремятся завоевать приверженцев. Реформист­ское движение, хотя и действует обычно от имени каких-либо страдающих или эксплуатируемых групп, немного делает для утверждения своего влияния среди них. Зато оно стремится заручиться поддержкой общественности среднего класса, стоящей в стороне от движения, и пробудить вместо этого у нее некое сочувствие к угнетенной группе. Поэтому, как правило, руковод­ство или членский состав реформистского движения нечасто происходят из той группы, чьи интересы они представляют. Революционное движение в этом смысле отличается тем, что его агитация ведется среди тех, кто считается страдающим и эксплуа­тируемым. Оно старается упрочиться, включая этих людей в свои ряды. Следовательно, революционное движение обычно является движением низших классов, действующим среди неимущих.

Наконец, в силу этих характерных различий два движения расходятся и по своим функциям. Главная функция реформист­ского движения состоит, вероятно, не столько в осуществлении социального изменения, сколько в подтверждении идеальных ценностей данного общества. В случае революционного движения стремление расколоть мир на тех, кто имеет, и тех, кто не имеет, а затем образовать какую-то сильную, сплоченную и бескомпро­миссную группу из последних делает его функцией введение некой новой системы религиозных, по существу, ценностей.    .

И еще одно, завершающее, замечание можно сделать по поводу специфических социальных движений. Их можно рассмат­ривать в качестве обществ в миниатюре, и как таковые они могут представлять собой построение организованного и формализо­ванного коллективного поведения из того, что первоначально было аморфным и неопределенным. С их ростом развивается некая социальная организация, формируются новые ценности, организу­ются новые индивидуальности. Они, конечно же, составляют квинтэссенцию движения. Они оставляют за собой некую институциональную структуру и корпус функционеров, новые объекты и взгляды, а также новый набор самопредставлений.

Экспрессивные движения

Отличительная черта экспрессивных движений. Характерной чертой экспрессивных движений является то, что они не стремятся изменить институты социального строя или их реальный характер. Напряжение и беспокойство, из которых они вырастают, не сфокусированы на какой-либо цели социального изменения, какую это движение стремилось бы достичь. Вместо этого они разряжа­ются в каком-либо виде экспрессивного поведения, которое, однако по мере того как оно выкристаллизовывается, может оказывать глубокое воздействие на индивидуальности людей и на характер социального строя. Мы рассмотрим два вида экспрессив­ных движений: религиозные движения и моду.

Религиозные движения. Религиозные движения начинаются, по существу, как культы; они берут начало в ситуации, которая психологически схожа с ситуацией танцующей толпы. Они представляют собой обращение внутрь беспокойства и напряже­ния в форме расстроенных чувств, которые в конечном счете выражаются в движении, предназначенном для того, чтобы разрядить это напряжение. Напряжение в этом случае находит выход не в целенаправленном действии, а в своем выражении. Эта характеристика свидетельствует о природе той ситуации, в кото­рой возникают религиозные движения. Это такая ситуация, в которой люди расстроены и выведены из равновесия, но не в состоянии действовать; другими словами, это ситуация фрустра­ции. Неспособность разрядить напряжение в направлении какого-то реального изменения социального строя оставляет един­ственную альтернативу  —  экспрессивное поведение.

Нелишне напомнить здесь наиболее заметные черты танцую­щей толпы. Одной из них является интенсивное чувство близости и esprit de corps; другой — усиленное чувство экзальтации и экстаза, которое дает индивиду переживание возрастания самооценки и ощущение одержимости каким-то запредельным духом. Индивиды чувствуют воодушевление и могут разразиться какими-то прорицаниями. Третьей чертой является проекция коллективных эмоций на внешние объекты — личности, формы поведения, песни, слова, фразы и материальные объекты, — которые при этом приобретают священный характер. С воспро­изводством и повторением этого стадного поведения esprit de corps усиливается, танцующее поведение формализуется и ритуа-лизуется, а святость объектов подкрепляется. Именно на этой стадии и возникают секта и культ. Так как моделью развития религиозного движения является развитие секты, рассмотрим некоторые из важнейших черт секты.

Во-первых, следует отметить, что члены секты могут рекрути­роваться из самых разнородных источников, различаясь по состоянию, званию, образованию и социальному происхождению. Эти различия и отличия в секте не имеют никакого значения. В толчее и процессе выработки контакта каждый низводится на некий общий уровень братства. Об этом факте свидетельствуют не только эмоции и установки членов секты по отношению друг к другу, но также и тот способ, которым они соотносятся друг с другом, и их манера обращения друг к другу.

Вокруг чувства экзальтации и священных символов, в которых выкристаллизовывается это чувство, вырастает ряд верований и обрядов, которые становятся вероучением и ритуалом секты. Вся жизнь секты оказывается сосредоточенной вокруг этого вероуче­ния и ритуала, которые и сами по себе начинают приобретать некий священный характер. Поскольку они символизируют эти интенсивные эмоции группы, они становятся абсолютными и императивными. Здесь важную роль играет пророк. Он является священным персонажем и стремится собственной персоной символизировать вероучение и ритуал группы. Он также является главным хранителем этого вероучения и ритуала. По мере того как секта начинает осознавать исходящую извне критику и предпринимать попытки оправдать свои воззрения, вероучение группы начинает перерабатываться в некий объемный корпус доктрины. Именно таким путем возникает теология; значительная ее часть имеет форму апологии. Это сопровождается некоторыми изменениями в ритуале, главным образом в форме дополнений. К тем чертам практики и образа жизни секты, которые превращают ее в объект критики и даже преследований извне, эта секта вполне может испытывать нежную привязанность, воспринимая их как признаки ее собственной идентичности; эти черты, таким образом, приобретают особое значение.

Другой важной чертой секты, обусловленной ее особого типа переживаниями и священным характером, является вера в то, что ей сопутствует божественное благоволение и что она состоит из избранной группы святых душ. Преображение, испытываемое членами секты, и новые моральные и общественные (communal) перспективы, которые она открывает, легко приводят их к этому убеждению. Люди вне секты считаются пропащими душами — ведь их не осенила благодать этого преображающего пережива­ния.

Самоощущение секты в качестве общины спасенных душ легко располагает ее к агрессивному обращению в свою веру тех, кто стоит вне ее. Часто она чувствует, что на нее возложена некая божественная миссия спасти других и «показать им свет». Поэтому она ищет новообращенных. Чтобы стать членом секты, аутсайдер должен испытать некое обращающее переживание — моральное преображение, схожее по характеру с тем, которое испытали члены секты. Публичное признание является свидетель­ством такого переживания и признаком того, что индивид вошел в число избранных. Эти замечания указывают на особенно значимую характеристику секты — интенсивное конфликтное отношение, в котором секта находится с внешним миром.

Можно сказать, что секта находится в состоянии войны с   внешним   миром,   и   все   же   это   какой-то   особенный   вид конфликтного отношения, поскольку секта стремится не к измене­нию институтов или реального социального строя, а к его моральному перерождению. Она ставит своею целью, по крайней мере первоначально, не изменение внешнего существования, а изменение внутренней жизни. В этом смысле секту можно понимать как глубоко революционную, поскольку она пытается внедрить какое-то новое представление о Вселенной вместо простого стремления переделать институты или реальную структуру социального строя.

Религиозное движение имеет тенденцию разделять с сектой эти ее черты. Его программа представляет некий новый способ жизни, и оно нацелено на моральное перерождение мира. Развиваясь из аморфного состояния, которое, очевидно, характерно для него в ситуации танцующей толпы, оно стремится приобрести структу­ру, схожую со структурой секты, и в результате развивается в некое общество. Таким образом, религиозное движение становится аналогом специфических социальных движений, за исключением того, что его цели — совершенно иной природы 6.

6 Существуют как религиозные, так и политические секты. Разница в том, что политические секты стремятся осуществить как политическую революцию, так и коренное изменение жизненной философии.

 

Модные движения. Хотя мода обычно соотносится лишь с одеждой, важно осознать, что она охватывает гораздо более широкую область. Ее можно обнаружить в манерах, искусствах, литературе и философии, она может даже проникать в опреде­ленные сферы науки. На деле она может действовать в любой сфере групповой жизни, не считая технологической и утилитарной областей, а также сферы священного. Для ее функционирования необходимо классовое общество, так как в своих существенных проявлениях она не наблюдается ни в однородном обществе, подобном какой-либо первобытной группе, ни в обществе кастовом.

Мода существует как некое движение и по этому основанию отличается от обычая, который по сравнению с ней статичен. Это обусловлено тем фактом, что мода основана главным образом на дифференциации и соперничестве. В классовом обществе высшие классы, или так называемая социальная элита, не могут дифференцироваться с помощью каких-то фиксированных симво­лов или знаков (badges). Следовательно, чисто внешние особенно­сти их жизни и поведения могут имитироваться непосредственно нижестоящими по отношению к ним классами, которым в свою очередь подражают группы, расположенные в социальной струк­туре непосредственно под ними. Этот процесс придает моде некую вертикальную структуру. Как бы то ни было, класс элиты обнаруживает, что он больше не выделяется вследствие осуще­ствляемой другими имитации, и как следствие он вынужден принимать какие-то новые отличительные критерии — только для того, чтобы вновь их заменить, когда они в свою очередь станут объектом   подражания.   Главным   образом   именно   эта   черта и превращает моду в движение, и именно она заставила одного автора   заметить,   что  мода,   однажды   разразившись,  движется вплоть до своей погибели.

В качестве движения мода имеет мало сходства с любым из тех движений, которые мы рассмотрели. Хотя она возникает спонтан­но и проходит характерный цикл развития, она мало несет в себе стадного поведения и не зависит ни от процесса дискуссии, ни от результирующего общественного мнения. Она не зависит и от тех механизмов, о которых мы говорили. Участники этого движения не вербуются агитацией или обращением в свою веру. Среди них не развиваются ни esprit de corps, ни мораль. Модное движение также не имеет и не требует никакой идеологии. Далее, искольку оно не имеет никакого руководства, дающего сознательное направление движению, оно не изобретает никакого набора тактических приемов. Люди участвуют в модном движении по собственной воле и откликаясь на тот интересный и могуще­ственный род контроля, который накладывает на них мода.

Модное движение не только уникально по своему характеру, но отличается от других движений также и тем, что не развивается в общество. Оно не выстраивает никакой социальной организа­ции; у него нет никакого персонала или корпуса функционеров; оно не развивает никакого разделения труда среди своих участников, когда каждому отводится какой-то определенный статус; оно не создает никакого набора символов, мифов, ценностей, никакой философии или практики и в этом смысле не образует никакой культуры; и наконец, оно не развивает никакого набора взаимных обязательств (loyalties) и не формирует никакого «мы   —   сознания».

Тем не менее модное движение является важной формой коллективного поведения, обладающей чрезвычайно значительны­ми результатами для социального строя. Во-первых, следует заметить, что модное движение есть подлинно экспрессивное движение. У него нет никакой сознательной цели, которую люди стремились бы достичь посредством коллективного действия, как в специфических социальных движениях. Оно не представляет собой также и разрядки возбуждения и напряжения, как в танцующей толпе. Оно выражает, однако, определенные фундаментальные порывы и тенденции, такие как склонность к новым переживаниям, желание выделиться и побуждение соответствовать. Мода важна в особенности тем, что обеспечивает средство для выражения развивающихся вкусов и предрасполо­жений; эта черта подтверждает, что она есть форма экспрессивно­го поведения.

Последнее замечание дает ключ к пониманию роли моды и способа ее участия в формировании нового социального порядка. В изменяющемся обществе, которое необходимо для функционирования моды, субъективная жизнь отдельных людей постоянно   утрачивает   равновесие;   они   приобретают   какие-то новые предрасположения и вкусы, которые, однако, неясны и неопределенны. Представляется совершенно ясным, что мода, предоставляя возможность для выражения предрасположений и вкусов, служит для их определения и канализации и, следова­тельно, их фиксации и упрочения.

Чтобы уяснить это, необходимо должным образом оценить тот факт, что движение и успех моды зависят от принятия какого-то данного стиля или образца. В свою очередь это принятие основано не просто на престиже, связанном с этим стилем, но также и на том, удовлетворяет и отвечает ли этот стиль предрасположениям и развивающимся вкусам людей. Известные провалы, которые терпят усилия сделать тот или иной стиль модным исключительно на основе престижа, могут послужить опорой для этой точки зрения. С этой позиции мы можем рассматривать моду как нечто такое, что возникает и расцветает в ответ на какие-то новые субъективные требования. Обеспечивая средства для выражения этих предрасположений и вкусов, мода способствует, в соответ­ствии с высказанным выше предположением, оформлению и кри­сталлизации этих вкусов. В конце концов мода помогает, таким образом, создать некий Zeitgeist 7, или некую общую субъ­ективную жизнь, и тем самым помогает заложить основы нового социального порядка.

7Д\х времени.   —   Прим. перев.

Возрожденческие и националистические движения

Слияние специфических движений. До сих пор мы рассматри­вали отдельно специфические социальные движения, религиозные движения и модные движения. Однако должно быть ясно, что они могут сливаться, хотя и в весьма различной степени. Так, революционное движение может иметь множество черт религи­озного движения, а его успех может зависеть в известной мере от того, станет ли оно модным.

Возрожденческие движения. Возрожденческие и национали­стические движения особенно часто обладают таким смешанным характером. Мы посвятим им несколько замечаний. Люди, участвующие в возрожденческих движениях, идеализируют про­шлое, почитают некую сложившуюся у них идеальную картину этого прошлого, стремятся подогнать современную жизнь под эту идеальную картину. Такие движения объясняются, очевидно, как отклики на ситуацию фрустрации. В этой ситуации люди испытывают утрату самоуважения. Поскольку будущее не обеща­ет им какого-то нового достойного представления о самих себе, они обращаются к прошлому в попытке сформировать его. Вспоминая прошлую славу и достижения, они могут отвоевать немного самоуважения и удовлетворения. Следует ожидать, что такие  движения   будут   иметь   сильный   религиозный   характер.

В этих отношениях националистические движения очень схожи с ними.

Националистические движения. Большинство националистиче­ских движений имеет сильный возрожденческий характер, предпо­лагающий прославление прошлого народа. Этот аспект тесно связан с той мотивацией, которая столь характерна для этого типа движения, а именно с комплексом неполноценности. Те, кто начинают движение, обычно обладают какими-то огорчительными личными воспоминаниями о том, как им дали почувствовать себя неполноценными и недостаточно привилегированными для того, чтобы получить какой-то респектабельный статус. Их уязвленное самоощущение и желание восстановить самоуважение ведут их к попыткам улучшить статус группы, с которой они себя отождествляют. В таком движении наблюдается не только постановка какой-то цели, например, завоевания национальной автономии, но обычно также и идеализация какой-то минувшей эпохи в жизни этого народа.

Выводы относительно коллективного поведения

Социальный строй может рассматриваться как состоящий из следующих, наряду с прочими, элементов. Во-первых, набора каких-то общих экспектаций, на основании которых люди способны кооперировать и регулировать свою деятельность по отношению друг к другу. Эта процедура дает им обычаи, традиции, правила и нормы. Во-вторых, набора каких-то ценно­стей, которые связаны с этими экспектациями и которые определяют, насколько они важны и с какой готовностью люди примкнут к ним. В-третьих, каких-то представлений, которые люди имеют о самих себе в отношении друг к другу и к своим группам. И в-четвертых, какой-то общей субъективной ориентации в форме предрасположений и настроений.

Эта концепция социального строя облегчает понимание положения, высказанного в начале данного обсуждения, что при изучении коллективного поведения мы касаемся процесса построе­ния того или иного социального строя. На ранних стадиях этого процесса коллективное поведение неопределенно по своему характеру и относительно неорганизованно. Появляются эле­ментарные и спонтанные типы поведения. На их примере яснее видны основные механизмы ассоциации. По мере продолжения взаимодействия между людьми коллективное поведение получает форму и организацию. Возникают новые экспектаций, ценности, представления о правах и обязанностях и новые вкусы и настрое­ния. Мы постарались доказать ту роль, которую в этом процессе играют механизмы коллективного поведения, а также функцию социальных движений. В общем, мы можем сказать, что движения, концентрирующиеся вокруг механизмов общественно­сти, дают начало политической фазе социального строя; те, что используют    главным    образом    механизмы    функционирования толпы и контакта, порождают какой-то моральный или священный строй; те же, что, подобно моде, подчеркивают механизмы массовых движений, производят определенные субъективные ориентации в форме общих вкусов и склонностей.

Дж. Мид. От жеста к символу1

1Mead    G.   From   Gesture   to   Symbol   //Mead    G.   Mind,   Self   and Society. Chicago, 1934. P. 65. 66-76, 78. (Перевод А. Гараджи).

В случае голосового жеста биологическая форма слышит свой собственный стимул как раз тогда, когда он используется другими формами; таким образом, она стремится откликаться и на свой собственный стимул, когда откликается на стимул других форм. Это значит, что птицы стремятся петь для самих себя, дети — говорить для самих себя. Производимые ими звуки являются стимулами к произведению других звуков. Там, где имеется какой-то особенной звук, вызывающий какой-то особенный отклик, этот звук в случае его использования другими формами вызывает этот отклик в той (биологической) форме, о которой идет речь. Если воробей (подражающий канарейке) использует этот особенный звук, откликом на этот звук явится тот, который будет слышен чаще, чем какой-либо другой отклик. Таким образом, из репертуара воробья будут отобраны те элементы, которые встречаются в пении канарейки, и постепенно такой отбор накопит в пении воробья те элементы, которые являются общими для обеих птиц, не предполагая здесь никакого особого стремления к подра­жанию. Здесь налицо некий избирательный процесс, который избирает то, что является общим. «Подражание» зависит от индивида, воздействующего на себя самого так, как другие воздействуют на него, так что он находится под воздействием не только другого, но и самого себя постольку, поскольку он использует тот же самый голосовой жест.

Итак, голосовой жест обладает таким значением, каким не обладает никакой другой жест. Мы не можем видеть себя тогда, когда наши лица принимают определенное выражение. Нам гораздо проще задержать свое внимание в том случае, когда мы слышим свой голос. Слышат себя тогда, когда бывают раздраже­ны вследствие использования какой-то раздражающей интонации, и, таким образом, неожиданно спохватываются, начиная воспри­нимать самих себя. В случае же лицевого (facial) выражения раздражения имеет место такой стимул, который не обладает свойством вызывать то же выражение у данного индивида, какое он вызывает в другом. Гораздо проще спохватиться и контролиро­вать себя в голосовом жесте, нежели в выражении лица.

Если есть правда в старой аксиоме, гласящей, что задира всегда трус, обосновать ее можно тем, что индивид пробуждает в себе ту же установку страха, которую пробуждает его задирающая установка в другом, так что в конкретной ситуации, провоцирующей его блеф, его собственная установка оказывается установкой других. Если установка индивида уступить задираю­щей установке других есть установка, пробуждающая задираю­щую установку, тогда в этой же мере он оказывается пробу­дившим установку задирания в самом себе. Мы увидим, что в этом определенно есть доля истины, если вернемся к тому эффекту, который оказывает на индивида используемый им жест. Посколь­ку индивид вызывает в себе ту установку, которую он вызывает в других, постольку отклик отбирается и усиливается. Это единственная основа для того, что мы называем подражанием. Это подражание не в том смысле, что индивид делает то же, что, как он видит, делает другой механизм подражания состоит в том, что индивид вызывает в- себе тот отклик, который он вызывает в другом, и вследствие этого придает таким откликам больший вес, чем другим откликам, постепенно выстраивая эти наборы откликов в некое преобладающее целое. Это может происходить, как мы говорим, бессознательно. Воробей не знает, что он подражает канарейке. Это просто постепенный отбор звуков, общих для обеих птиц. И это верно для всех случаев, где бы мы ни встречали подражание.

Я противопоставил две ситуации для того, чтобы показать, какой долгий путь2 должны проделать речь или коммуникация от ситуации, в которой нет ничего, кроме голосовых сигналов, к ситуации, в которой используются значимые символы. Для последней характерно как раз то, что индивид откликается на свой собственный стимул точно так же, как откликаются другие люди. Когда это имеет место, тогда символ становится значимым, тогда начинают высказывать нечто. «Речь» попугая ничего не означает, но там, где нечто значимо высказывают при помощи своего голоса, высказывают это и для самих себя, и для любого другого в пределах досягаемости голоса. 'Лишь голосовой жест годится для этого типа коммуникации, потому что лишь на свой голосовой жест откликаются или стремятся откликнуться так, как отклика­ется на него другой. Язык рук, правда, имеет тот же характер. Здесь можно наблюдать использование тех жестов, которыми пользуются глухие. Они воздействуют на того, кто их использует, точно так же, как они воздействуют на других. Разумеется, то же самое верно и применительно к любой форме письменности. Но все подобные символы развились из специфического голосового жеста,   ибо   это — фундаментальный   жест,   воздействующий   на индивида так, как он воздействует на других. Он не становится значимым в перекличке двух птиц. Тем не менее здесь налицо тот же тип процесса: стимул одной птицы стремится вызвать такой же отклик в другой птице, какой он стремится вызывать, как бы слабо ни прослеживалась эта тенденция, в первой птице.

2 На   предыдущих   страницах   Г.   Мид   обсуждал,    что   происходит,   когда воробья сажают в клетку вместе с канарейкой.— Прим. ред.

Мышление

Более или менее бессознательно мы видим себя так, как видят нас другие. Мы бессознательно обращаемся к себе так, как обращаются к нам другие: таким же образом, как воробей подхватывает напев канарейки, мы производим отбор окружаю­щих нас диалектов. Разумеется, эти особые отклики должны иметься в нашем собственном (психическом) аппарате. Мы вызываем в другом нечто такое, что мы вызываем в себе самих, так что бессознательно мы переносим эти установки. Мы бессознательно ставим себя на место других и действуем так, как действуют другие. ]Я хочу просто выделить здесь некий всеобщий механизм, потому что он обладает фундаментальным значением для развития того, что мы называем самосознанием и возникнове­нием самости. Мы постоянно, особенно благодаря использованию голосовых жестов, пробуждаем в себе те отклики, которые мы вызываем в других, так что мы перенимаем установки других, включая их в свое собственное поведение. Решающее значение языка для развития человеческого сознания заключается в том, что этот стимул обладает способностью воздействовать на говорящего индивида так, как он воздействует на другого.

Бихевиорист вроде Уотсона склонен считать все наше мышление вокализацией. В мышлении мы попросту принимаемся использовать определенные слова. Это в некотором смысле верно. Однако Уотсон не учитывает всех импликаций данного положения, а именно—что эти стимулы суть существенные элементы сложных социальных процессов и что они несут на себе отпечаток (value) этих процессов. Голосовой процесс как таковой имеет это первостепенное значение, и справедливо допустить, что голосовой процесс вместе с пониманием и мышлением, которые его сопровождают, не просто произвольное столкновение неких голосовых элементов друг с другом. Такая точка зрения упускает из виду социальный контекст языка3.

3 Жесты, если проследить их вспять до той матрицы, из которой они исходят, всегда оказываются вовлеченными или включенными в более широкое социальное действие, фазами которого они являются. Рассматривая коммуникацию, мы должны прежде всего распознать ее глубинные корни в бессознательном общении жестами. Сознательная коммуникация — сознательное общение жестами — возни­кает тогда, когда жесты становятся знаками, т.е. когда они начинают нести для индивидов, производящих их, и индивидов, откликающихся на них, определенные смыслы или значения, касающиеся последующего поведения производящих их индивидов. Тем самым, служа предупреждениями откликающимся на них индивидам   относительно   поведения   производящих   их   индивидов,   они   делают возможным взаимное приспособление различных индивидуальных компонентов социального действия друг к другу, а также, имплицитно вызывая в производящих их индивидах те же отклики, которые они эксплицитно вызывают в индивидах, к которым они обращены, они делают возможным рост самосознания в единстве со взаимным приспособлением.

 

Итак, значение голосового жеста состоит в том факте, что индивид может слышать то, что он говорит, и, слыша это, стремится откликнуться так же, как откликается другой.

В поисках объяснения этого обстоятельства мы обычно предполагаем наличие некоторой группы центров в нервной системе, которые связаны друг с другом и выражают себя в действии. Если мы попытаемся отыскать в центральной нервной системе нечто, соответствующее нашему слову «кресло», то обнаруженное нами будет, очевидно, просто какой-то организа­цией целой группы возможных реакций, связанных между собой таким образом, что, начав действовать в одном направлении, они осуществляют один процесс, а начав действовать в другом — осуществляют другой процесс. Кресло есть прежде всего то, на что садятся. Это физический объект, расположенный на некотором расстоянии (от наблюдателя). Можно двигаться к этому объекту, находящемуся на некотором расстоянии, а затем, приблизившись к нему, включиться в процесс усаживания. Налицо некий стимул, возбуждающий определенные связи, которые заставляют индивида приближаться к этому объекту и усаживаться в него. Эти центры в некоторой степени материальны. Налицо, и это следует отметить, определенное влияние последующего действия на предшествую­щее. Последующий процесс, который должен продолжаться, был уже начат, и этот последующий процесс оказывает свое влияние на предыдущий процесс (тот, что имеет место прежде, чем этот процесс, уже начатый, может быть завершен).

Итак, подобная организация большой группы нервных эле­ментов, которая приводит к определенному поведению в отноше­нии окружающих нас объектов, и есть то, что можно обнаружить в центральной нервной системе в качестве соответствия тому, что мы зовем объектом. Усложнения могут быть очень значительными, но центральная нервная система содержит в себе практически бесконечное число элементов, и они могут быть организованы не только в пространственной связи друг с другом, но также и с временной точки зрения. В силу этого последнего факта наше поведение составляется из серии шагов, которые следуют друг за другом, и последующие шаги могут быть уже начаты и воздей­ствовать на предыдущие. Вещь, которую мы собираемся сделать, отбрасывает свою тень на то, что мы делаем в настоящий момент. Эта организация нервных элементов в отношении того, что мы называем физическим объектом, должна быть как раз тем, что мы называем концептуальным объектом, сформулированным в терми­нах центральной нервной системы.

Грубо говоря, именно инициация подобного набора организованных наборов (sic) откликов и соответствует тому, что мы называем идеей или понятием какой-либо вещи. Если кто-то задался бы вопросом, что представляет собой идея собаки, и попытался обнаружить эту идею в центральной нервной системе, он обнаружил бы целую группу откликов, в большей или меньшей степени соединенных друг с другом определенными связями таким образом, что если кто-то употребляет слово «собака», он стремится вызвать именно эту группу откликов. Собака — это возможный товарищ в игре, возможный враг, собственность того или иного лица. Здесь имеется целая серия возможных откликов. Есть определенные типы этих откликов, которые присутствуют во всех нас, и есть другие, различающиеся в разных индивидах, но всегда налицо некая организация откликов, которая может быть вызвана словом «собака». Таким образом, если кто-то говорит о собаке другому, он пробуждает в себе этот набор откликов, который он пробуждает в другом индивиде.

Разумеется, именно взаимосвязь этого символа, этого голосового жеста с подобным набором откликов как в самом индивиде, так и в другом и превращает этот голосовой жест в то, что я называю значимым символом. Символ имеет тенденцию вызывать в индивиде некую группу реакций, подобных тем, которые он вызывает в другом. Но и еще кое-что заключается в том факте, что он является значимым символом: этот отклик какого-либо индивида на такое слово, как «кресло» или «собака», есть такой отклик, который является для этого индивида настолько же откликом, насколько и стимулом. Вот что, конечно же, предполагается в том. что мы называем смыслом какой-либо вещи или ее значением 4

4 Включение матрицы или комплекса установок и откликов, составляющих любую данную социальную ситуацию или действие, в сознание любого из индивидов, вовлеченных в эту ситуацию или действие (включение в его сознание установок по отношению к другим индивидам, их откликов на его установки по отношению к ним, их установок по отношению к нему и его откликов на эти установки), является всем тем, что подразумевает идея, или во всяком случае — единственной основой для ее появления или существования «в сознании» данного индивида.

В случае бессознательного общения жестами или поддерживаемого с его помощью процесса коммуникации ни один из участвующих в нем индивидов не сознает смысла общения — этот смысл не появляется в сознании ни одного из отдельных индивидов, вовлеченных в общение или поддерживающих его; тогда как в случае сознательного общения жестами или в случае поддерживаемого с его помощью процесса коммуникации каждый из участвующих в нем индивидов сознает смысл общения как раз потому, что этот смысл появляется в его сознании, и потому, что такое появление есть то, что предполагает осознание этого смысла.

 

Мы часто действуем в отношении объектов разумным, как мы говорим, образом, хотя наши действия не обязательно предполагают, что смысл объекта присутствует в нашем сознании. Можно начать одеваться, чтобы выйти к обеду, как в анекдоте об одном рассеянном профессоре, и в результате оказаться одетым в пижаму и лежащим в постели. Здесь был начат и механически осуществлен определенный процесс раздевания: профессор не осознал смысл того, что он делал. Он собирался выйти к обеду и в результате отошел ко сну. Смысл, заключенный в его действии, отсутствовал. Все предприня­тые им шаги были разумными шагами, которые контролировали его поведение с учетом последующего действия, но сам он не думал, что делает. Последующее действие не было стимулом для его отклика, но, просто начавшись, осуществилось.

Когда мы говорим о смысле того, что мы делаем, мы производим сам отклик, заключающийся в том, что мы собираемся осуществить некий стимул к нашему действию. / Он становится стимулом для последующий стадии действия, которое должно осуществляться с точки зрения этого конкретного отклика. Удар, который боксер намеревается нанести своему противнику, должен вызвать определенный отклик, который раскроет защиту его противника, чтобы он мог поразить его. Смысл есть стимул для подготовки реального удара, который он собирается нанести. Отклик, который он вызывает в себе (защитная реакция), является для него стимулом бить в то место, где открывается брешь. Это действие, которое он уже начал в самом себе, становится, таким образом, стимулом для его последующего отклика. Он знает, что собирается делать его соперник, поскольку защитное движение есть движение, которое он уже пробудил (в себе) и которое становится стимулом для нанесения удара в то место, где раскрывается защита. Смысл в его поведении отсутствовал бы, если бы он не становился стимулом для нанесения удара там, где появляется удобная брешь.

Таково различие между разумным поведением животных и поведением так называемого рефлектирующего индивида. Мы говорим, что животное не думает. Оно не ставит себя на позицию, за которую оно было бы ответственным; оно не ставит себя на позицию другого индивида и не говорит в результате: «Он будет действовать так-то, а я буду действовать так-то». Если индивид может действовать подобным образом и установка, которую он вызывает в самом себе, становится стимулом для него к соверше­нию другого действия, мы имеем дело с осмысленным поведением. Где отклик другого человека вызывается индивидом (в себе самом) и становится стимулом для контроля над его действием, там смысл действия другого присутствует в его собственном сознании. Это всеобщий механизм того, что мы называем мышлением, ибо для того, чтобы мышление существовало, необходимы символы, голосовые жесты вообще, пробуждающие в самом индивиде отклик, который он вызывает в другом, причем такой, что с точки зрения этого отклика он может направлять свое последующее поведение. Это предполагает не только коммуника­цию в том смысле, в каком птицы общаются (communicate) друг с другом, но также и пробуждение в самом индивиде отклика, который он вызывает в другом индивиде, принятие роли другого, стремление действовать так, как действует другой. Индивид участвует в том же процессе, который осуществляет другой, и контролирует свое действие с учетом этого участия. Как раз это и составляет смысл объекта: общий для данного индивида и для другого индивида отклик, который в свою очередь становится стимулом для первого индивида.

Если вы представляете себе разум просто как некую сознательную субстанцию, в которой имеются какие-то опреде­ленные впечатления и состояния, и полагаете, что одно из этих состояний есть некая универсалия, тогда слово становится чисто произвольным — оно только символ5.

5 Мюллер пытается расположить ценности мышления в языке, но эта попытка ошибочна, поскольку язык обладает этими ценностями лишь как наиболее действенный механизм мышления — уже потому только, что приводит сознательное или значимое общение жестами к высшей и наиболее совершенной точке своего развития. Организм, производящий жест, должен обладать какой-то имплицитной установкой (т.е. каким-то откликом, который был начат и не осуществлен до конца) — установкой, которая отвечает явному отклику на жест со стороны другого индивида и соответствует установке, вызываемой или пробуждаемой в этом другом организме этим жестом,— если в организме, производящем жест, суждено развиться мышлению. И как раз центральная нервная система и предо­ставляет механизм для функционирования подобных имплицитных установок и откликов.

Отождествление языка с мышлением в каком-то смысле абсурдно, но в другом — вполне обоснованно. А именно, оно обоснованно в том смысле, что языковой процесс привносит совокупное социальное действие в сознание данного индивида в качестве участника этого действия и, таким образом, делает возмож­ным мыслительный процесс. Но хотя мыслительный процесс осуществляется и должен осуществляться в терминах языкового процесса, т.е. посредством слов, нельзя говорить, что он попросту конституируется последним.

 

Тогда вы можете брать слова и произносить их задом наперед, как поступают дети; создается впечатление абсолютной свободы их расположения, и язык кажется чисто механической вещью, которая лежит вне сферы разумности.

Если же вы признаете, что язык есть просто часть некоего кооперативного процесса — та часть, которая обеспечивает вза­имное приспособление индивидов друг к другу, чтобы вся деятельность в целом могла продолжаться, то тогда язык обладает лишь ограниченным диапазоном произвольности. Если вы разговариваете с другим человеком, вы, вероятно, способны почувствовать изменение его установки, подметив нечто такое, что совершенно не привлечет внимание третьего лица. Вы можете знать его манеру выражаться, и для вас она становится определенным жестом, частью отклика индивида. В пространстве жеста может вычленяться определенная область, заключающая в себе то, что может служить в качестве символа. Мы можем признать приемлемым целый набор отдельных символов с одним и тем же смыслом; но они всегда являются жестами, т.е. всегда являются частями действия индивида, открывающими другому, что он собирается делать, так что, когда человек использует этот ключ, он вызывает в себе установку другого.

Язык никогда не бывает произвольным в смысле простого обозначения какого-то чистого состояния сознания каким-то словом. То, какая именно конкретная часть чьего-либо действия послужит для  направления  кооперативной  деятельности,  более  или менее произвольно. Это могут осуществлять различные фазы действия. То, что само по себе кажется незначительным, может оказаться в высшей степени значительным, раскрывая сущность данной установки. В этом смысле сам жест можно назвать незначительным, однако он в высшей степени значителен для выяснения того, что им собираются раскрыть.

Это хорошо видно на примере различия между чисто интеллектуальным характером символа и его эмоциональным характером. Поэт зависит от последнего; для него язык богат и полон такими ценностями, которые мы, возможно, полностью игнорируем. Пытаясь выразить десятком, а то, и меньше, слов какое-то сообщение, мы стремимся просто передать определенный смысл, в то время как поэт имеет дело с подлинно живой тканью, эмоциональным пульсом самого выражения.

Таким образом, наше использование языка охватывает значительный диапазон; но какая бы фаза этого диапазона ни была задействована, мы всегда имеем дело с какой-то частью социального процесса, и это всегда та часть, посредством которой мы воздействуем на себя так, как воздействуем на других, и опосредуем социальную ситуацию этим пониманием того, что мы говорим. Это обстоятельство является фундаментальным для всякого языка если это действительно язык, индивид должен понимать то, что говорит, должен воздействовать на себя так, как воздействует на других.

Смысл

Мы особенно интересуемся пониманием (intelligence) на человеческом уровне, т.е. приспособлением друг к другу действий различных человеческих индивидов в рамках человеческого социального процесса. Это приспособление происходит посред­ством коммуникации: посредством жестов на более низких уровнях человеческой эволюции и посредством значимых симво­лов (жестов, обладающих смыслом и являющихся, следовательно, чем-то большим, нежели простые заместительные стимулы) на более высоких уровнях человеческой эволюции.

Основным фактором этого приспособления является смысл. Смысл возникает и располагается в пространстве отношения между жестом данного человеческого организма и последующим поведением этого организма, возвещенным другому человеческому организму посредством этого жеста. Если этот жест возвещает, таким образом, другому организму последующее (или результиру­ющее) поведение данного организма, то он обладает смыслом. Другими словами, взаимоотношение между данным стимулом — как жестом — и последующими фазами социального действия, ранней (если не начальной) фазой которого он является, составляет пространство, в котором зарождается и существует смысл. Смысл, таким образом, является развитием чего-то, объективно существующего в качестве отношения между определенными фазами социального действия; перед нами не физическое дополнение этого действия и не «идея» в ее традиционном понимании. Жест одного организма, результирующее социального действия, ранней фазой которого этот жест является, и отклик другого организма на этот жест суть relata в тройственном соотношении жеста с первым организмом, со вторым организмом и последующими фазами данного социального действия. Это тройственное соотношение составляет матрицу, в которой возни­кает смысл или которая развивается в пространство смысла. Жест выражает некое результирующее социального действия, результи­рующее, на которое имеется определенный отклик со стороны вовлеченных в это действие индивидов: таким образом, смысл дается или формулируется в терминах отклика. Смысл импли­цитно, если только не всегда эксплицитно, предполагается в соотношении между различными фазами социального действия, к которому он отсылает и из которого он развивается. И его развитие происходит на человеческом эволюционном уровне в терминах символизации.

Символизация конституирует объекты, которые не были конституированы прежде и не существовали бы, если бы не контекст социальных отношений, в котором происходит символизация. Язык не просто символизирует какую-то ситуацию или какой-то объект, которые бы заранее уже имелись налицо; он делает возможным существование или появление этой ситуации или этого объекта. Ибо он есть часть того механизма, в котором эта ситуация или этот объект только и созидаются. Социальный процесс соотносит отклики одного индивида с жестами другого в качестве смыслов последнего и, таким образом, является условием возникновения и существования новых объектов в дан­ной социальной ситуации — объектов, зависящих от этих смыслов или ими конституируемых. Смысл, по существу, не должен пониматься в качестве какого-то состояния сознания или какого-то набора организованных отношений, существующих или поддер­живающих свое существование лишь ментально, за пределами сферы опыта, в которую они затем уже только проникают. Напротив, его следует понимать объективно, размещая его целиком и полностью внутри самой этой сферы. Отклик одного организма на жест другого в любом данном социальном действии есть смысл этого жеста, а также — в определенном смысле — условие появления или возникновения нового объекта или нового содержания старого объекта, на который этот жест указывает через результат данного социального действия (ранней фазой которого он является). Ибо, повторим, в подлинном смысле объекты конституируются в рамках социального процесса, в который вовлечен человеческий опыт, посредством коммуника­ции и взаимного приспособления поведения индивидуальных организмов, участвующих в этом процессе и поддерживающих его. Подобно тому как в оборонительной позиции парирования удара   есть  его  истолкование,   точно  так   же  и   в  социальном действии приспособительный отклик одного организма на жест другого есть истолкование этого жеста этим организмом — он есть смысл этого жеста.

Дж. Мид. Интернализованные другие и самость1

1 Mead    G.     Internalized    Others    and    the    Self //Mead    G.    Mind, Self and Society. Chicago,  1934. P.  144 — 145,  149—152.  (Перевод А. Гараджи).

Предпосылки генезиса самости

Теперь рассмотрим детально, каким образом возникает самость. Мы должны отметить некоторые предпосылки ее генезиса.

Прежде всего наблюдается общение жестами между животны­ми, предполагающее некую кооперативную деятельность. Здесь начало действия одного есть стимул для другого откликнуться определенным образом, и начало этого отклика становится опять-таки стимулом для первого — приспособить свое действие к после­дующему отклику. Такова подготовка к завершенному действию, и в конечном счете она приводит к такому поведению, которое есть результат этой подготовки. Общение жестами тем не менее не сопровождается соотнесением индивида, животного, организма с самим собой. Оно не действует таким образом, чтобы добиваться отклика от самой (производящей жест) формы, хотя перед нами здесь такое поведение, которое соотносится с поведением других. Мы видели, однако, что есть определенные жесты, которые воздействуют на данный организм так же, как они воздействуют на другие организмы, и могут, следовательно, пробуждать в организме отклики того же самого свойства, что и отклики, пробужденные в другом. Итак, мы имеем здесь ситуацию, в которой индивид может по крайней мере пробуждать отклики в самом себе и отвечать на эти отклики при условии, что социальные стимулы оказывают на индивида воздействие, подоб­ное тому, какое они оказывают на другого. Именно это и предпо­лагается, например, в языке; в противном случае язык как значимый символ исчез бы, поскольку для индивида смысл того, что он говорит, оставался бы недоступным.

Другой набор предпосылочных факторов генезиса самости представлен в таких деятельностях, как игра в соревнование.

У первобытных народов, как я сказал, признание необходимо­сти различать самость и организм явствует из представлений о так называемом двойнике: индивид обладает некоторой самостью, подобной   вещи   (thing-like),   которая   испытывает   воздействие со стороны индивида, когда он оказывает воздействие на других людей, и которая отличается от организма как такового тем, что может покидать тело и возвращаться в него. Это основа представления о душе как некоторой обособленной сущности. /В детях мы встречаем нечто такое, что соответствует этому двойнику, а именно незримых, воображаемых товарищей, которых множество детей производит в своем собственном сознании. Онц организуют, таким образом, те отклики, которые они вызывают в других людях и также вызывают в самих себе. Разумеется, это играние с каким-нибудь воображаемым товарищем есть лишь особенно любопытная фаза обычной игры. Игра в этом смысле, особенно та стадия, которая предшествует организованным соревнованиям, есть игра во что-то. Ребенок играет в то, что он — мать, учитель, полицейский, т.е., как мы говорим, здесь имеет место принятие различных ролей. Мы встречаем нечто подобное в игре животных, когда кошка играет со своими котятами или собаки — друг с другом. Две собаки, играющие друг с другом, станут нападать и защищаться в процессе, который, если он будет до конца реализован, примет форму настоящей драки. Здесь налицо некая комбинация откликов, регулирующая глубину укуса. Но в этой ситуации мы не видим, чтобы собаки принимали определенную роль — в том смысле, в каком дети сознательно принимают роль другого.

Эта тенденция, присущая детям, есть то, с чем мы работаем в детском саду, где принимаемые ребенком роли становятся основой обучения. Когда ребенок принимает какую-то роль, он имеет в себе самом те стимулы, которые вызывают этот особый отклик или группу откликов. Он может, разумеется, убегать, когда его гонят, как поступает собака, или же повернуться и дать сдачи, точно так же, как поступает в своей игре собака. Но это не то же самое, что играние во что-нибудь. Дети собираются, чтобы «поиграть в индейцев». Это значит, что ребенок обладает определенным набором стимулов, которые вызывают в нем те отклики, которые они должны вызывать в других и которые соответствуют «индейцу». В.игровой период ребенок пользуется своими собственными откликами на эти стимулы, которые он использует для построения самости. Отклик, который он склонен производить в ответ на эти стимулы, организует их. Он играет в то, например, что предлагает себе какую-нибудь вещь и покупает ее; он дает себе письмо и забирает его обратно; он обращается к себе как родитель, как учитель; он задерживает себя как полицейский. Он обладает некоторым набором стимулов, которые вызывают в нем самом отклики того же свойства, что и отклики других. Он принимает эту игру откликов и организует их в некое целое.

Такова простейшая форма инобытия (being another) самости. Она предполагает некую временную конфигурацию (situation). Ребенок говорит нечто в каком-то одном лице, отвечает в другом, затем его отклик в другом лице становится стимулом для него же в первом лице, и, таким образом, общение продолжается. В нем и в его alter ego, которое отвечает ему, возникает некая организованная структура, и они продолжают начатое между ними общение жестами.

Если мы сопоставим игру с ситуацией, имеющей место в организованном соревновании, мы заметим, что существенным различием между ними является тот факт, что ребенок, который участвует в каком-либо соревновании, должен быть готов принять установку любого другого участника этого соревнования и что эти различные роли должны находиться в определенной взаимосвязи друг с другом. В случае простейшего соревнования, вроде пряток, все, за исключением одного прячущегося, выступают в роли ищущего. Если ребенок играет в первом смысле, он просто продолжает играть и в этом случае не приходит ни к какой элементарной организации. На этой ранней стадии он переходит от одной роли к другой так, как ему заблагорассудится. Но в соревновании, в которое вовлечено определенное число индиви­дов, ребенок, принимающий какую-нибудь роль, должен быть готов принять роль любого другого игрока. В бейсболе он встречает 9 (ролей), и в его собственной позиции должны заключаться все остальные. Он должен знать, что собирается делать каждый другой игрок, чтобы исполнять свою собственную роль. Он должен принять все эти роли. Все они не должны присутствовать в сознании в одно и то же время, но в опреде­ленные моменты в его собственной установке должны быть налицо установки 3 или 4 других индивидов, таких, как тот, кто собирается бросать мяч, кто собирается ловить его, и т.д. Эти установки должны в некоторой степени присутствовать в его собственной организации. Итак, в соревновании налицо некий набор откликов, подобных другим, организованным так, чтобы установки одного (индивида), вызывали соответствующие уста­новки другого.

Этой организации придается форма правил соревнования. Дети проявляют большой интерес к правилам. Не сходя с места, они изобретают правила для того, чтобы выпутаться из затрудне­ний. Часть удовольствия, доставленного соревнованием, состоит именно в изобретении таких правил. Правила, далее, являются неким набором откликов, которые вызывает какая-то особая установка. Вы можете требовать от других какого-то определенно­го отклика, если вы принимаете какую-то определенную уста­новку. Эти отклики равным образом присутствуют и в вас самих. Здесь вы получаете некий организованный набор откликов, подобный тому, что я описал, который несколько более усложнен, чем роли, встречающиеся в игре. В игре налицо просто некий набор откликов, которые следуют друг за другом в неопреде­ленном порядке. О ребенке на этой стадии мы говорим, что у него еще нет полностью развитой самости. Ребенок откликается достаточно разумным образом на непосредственные стимулы, достигающие его, но они не организованы. Он не организует свою жизнь,— чего мы от него хотели бы,— как некое целое. Здесь имеется просто набор откликов игрового типа. Ребенок реагирует на определенный стимул, и его реакция есть та, которая вызывается и в других, но он еще не является какой-то целостной самостью. В своем соревновании он должен иметь некую организацию этих ролей; в противном случае он не сможет участвовать в этом соревновании. Соревнование представляет собой переход в жизни ребенка от стадии принятия роли других в игре к стадии организованной роли, которая существенна для самосознания в полном смысле слова.

Дж. Мид. Азия1

1 Mead   Q.   The   I   and   the   Me   //   Mead   Q.   Mind,   Seii   and   Society Chicago, 1934. P. 152—164. (Перевод А. Гараджи).

Мы говорили о социальных условиях возникновения самости как объекта. В дополнение к языку мы встретили еще две иллюстрации, одну в игре (play), другую — в соревновании (game), и я хочу подытожить и расширить свои взгляды на эти проблемы.

Я высказался о них применительно к детям. Конечно, мы можем обратиться и к установке более примитивных народов, из которых выросла наша цивилизация. Яркую иллюстрацию игры в ее отличии от соревнования можно встретить в мифах и разнообразных играх, устраиваемых примитивными народами, особенно на религиозных празднествах-маскарадах. Чистую игровую установку, которую мы обнаруживаем у маленьких детей, здесь не встретить, поскольку участники — взрослые, и взаимо­связь этих игровых шествий с тем, что они обозначают и истолко­вывают, несомненно, в большей или меньшей степени осознается даже наиболее примитивными народами. В процессе истолкования подобных ритуалов налицо такая организация игры, которую, вероятно, можно сопоставить с той, что имеет место в детском саду в играх маленьких детей, где они выстраиваются в опреде­ленный набор с определенной структурой или внутренней взаимосвязью. По крайней мере нечто подобное можно найти в игре примитивных народов.

Этот тип деятельности можно встретить, конечно, не в повсед­невной жизни людей в их отношении к окружающим их объ­ектам — там мы имеем более или менее определенно развитое самосознание,— но в их установках по отношению к окружающим их   силам,   природе,   от  которой   они  зависят,   которая   неясна и ненадежна,— вот там мы имеем куда более примитивный отклик. Этот отклик находит свое выражение в принятии роли другого, игровом представлении своих богов и своих героев, совершении определенных обрядов, которые являются репрезента­цией предполагаемых деяний этих индивидов.

Разумеется, такой процесс развивается в более или менее определенную технику и оказывается под контролем; и все же мы можем сказать, что он вырос из ситуаций, схожих с теми, в которых маленькие дети играют в родителей, учителей — индивидуальностей с неясными очертаниями, которые их окружа­ют, воздействуют на них и от которых они зависят. Это именно те индивидуальности, которые они принимают, роли, которые они играют, и в этой мере контролируют развитие своей собственной индивидуальности. Этот результат — как раз то, на что нацелена работа детского сада. Он берет характеры этих разнообразных неясных существ и ставит их в такое организованное социальное отношение друг к другу, которое позволяет им формировать характер маленького ребенка. Само введение организации извне предполагает отсутствие организации в детском сознании этого периода. С таким положением маленького ребенка и примитивных народов контрастирует соревнование как таковое.

Коренное различие между соревнованием и игрой состоит в том, что в первом ребенку необходимо иметь установку всех других вовлеченных в это соревнование индивидов. Установки других игроков, усваиваемые участником соревнования, организу­ются в своего рода единство, и эта организация как раз и контролирует отклик данного индивида. В качестве иллюстрации приводился игрок в бейсбол. Каждое из его собственных действий (acts) определяется усвоением им действий (actions) других участников этого соревнования. Все, что он делает, контролиру­ется тем обстоятельством, что он представляет собой одновре­менно любого из игроков этой команды постольку по крайней мере, поскольку эти установки воздействуют на его собственный конкретный отклик. Мы получаем тогда такого «другого», который есть организация установок всех тех, кто вовлечен в один и тот же процесс.

Организованное сообщество (социальную группу), которое обеспечивает индивиду единство его самости, можно назвать обобщенным другим. Установка обобщенного другого есть установка всего сообщества1.

 

1 И неодушевленные объекты не в меньшей степени, чем человеческие организмы, обладают возможностью образовывать части обобщенного и организо­ванного — полностью социализированного — другого для любого данного челове ческого индивида постольку, поскольку он откликается на эти объекты социаль­ным образом (посредством механизма мышления, интерналнзованного общения жестами). Любая вещь — любой объект или набор объектов, одушевленных или неодушевленных, человеческих или животных, или просто материальных, в направ­лении которых он действует или на которые он (социально) откликается,— есть некий элемент, в котором для него (раскрывается) обобщенный другой. Принимая установки последнего по отношению к себе, индивид начинает осознавать себя в качестве объекта, или индивида, и, таким образом, развивает самость или индивидуальность. Так, например, культ в своей примитивной форме есть просто социальное воплощение взаимоотношения между данной социальной группой (сообществом) и ее физическим окружением — организованное социальное средство, принятое индивидуальными членами этой группы (сообщества) для вступления в социальные отношения с этим окружением или (в некотором смысле) для поддержания общения с ним. Это окружение, таким образом, становится частью всеобъемлющего обобщенного другого для каждого из индивидуальных членов данной социальной группы (сообщества).

 

Так, например, такая социальная  группа, как бейсбольная команда, выступает в качестве обоб­щенного другого постольку, поскольку она проникает как организованный процесс или социальная деятельность — в созна­ние (experience) любого из своих индивидуальных членов.

Для развития данным человеческим индивидом самости в наиболее полном смысле слова ему недостаточно просто принять установки других человеческих индивидов по отношению к нему и друг к другу внутри человеческого социального процесса, вводя этот социальный процесс как целое в свое индивидуальное сознание лишь в этой форме. Он должен также, таким же точно образом, каким принимает установки других индивидов по отношению к себе и друг к другу, принять их установки по отношению к разным фазам или аспектам общей социальной деятельности или набору социальных предприятий, куда в каче­стве членов организованного сообщества или социальной группы все они вовлечены. Затем он должен, обобщая эти индивидуаль­ные установки самого этого организованного сообщества (соци­альной группы) в целом, действовать в направлении разно­образных социальных проектов, которые оно осуществляет в любой данный момент, или же в направлении различных более широких фаз всеобщего социального процесса, который составля­ет его жизнь и специфическими проявлениями которого эти проекты являются. Это введение крупномасштабных деятельностей любого данного социального целого или организованного сообщества в эмпирическую (experiential) сферу любого из индивидов, вовлеченных или включенных в это целое, является, иными словами, существенным основанием и предпосылкой наиболее полного развития самости этого индивида: лишь поскольку он принимает установки организованной социальной группы, к которой он принадлежит, по отношению к организо­ванной кооперативной социальной деятельности или набору таких деятельностей, в которые эта группа как таковая вовлечена, постольку он развивает завершенную самость или обладает самостью такого уровня развития, какого ему удалось достичь.

Но, с другой стороны, сложные кооперативные процессы деятельности и институциональное функционирование организо­ванного человеческого общества также возможны лишь постоль­ку, поскольку каждый вовлеченный в них или принадлежащий к этому обществу индивид может принять всеобщие установки всех других подобных индивидов по отношению к этим процессам, деятельностям и институциональному функционированию, а также и к организованному социальному целому устанавливающихся при этом эмпирических отношений и взаимодействий (experiential relations and interactions) и может соответствующим образом направлять свое собственное поведение.

Именно в форме обобщенного другого социальный процесс влияет на поведение вовлеченных в него и поддерживающих его индивидов, т. е. сообщество осуществляет контроль над поведени­ем своих индивидуальных членов, ибо как раз в этой форме социальный процесс (сообщество) проникает в качестве определя­ющего фактора в мышление индивида. В абстрактном мышлении индивид принимает установку обобщенного другого2 по отноше­нию к себе безотносительно к ее выражению в любых других конкретных индивидах; в конкретном же мышлении он принимает эту установку постольку, поскольку она выражается в установках по отношению к его поведению тех других индивидов, вместе с которыми он вовлечен в данную социальную ситуацию или данное социальное действие. Но лишь принимая установку обобщенного другого по отношению к себе тем или иным из этих способов, он только и может мыслить вообще; ибо только так мышление — или интернализованное общение жестами, составля­ющее мышление,— может иметь место. И лишь благодаря принятию индивидами установки или установок обобщенного другого по отношению к ним становится возможным существова­ние универсума дискурса как той системы общепринятых или социальных смыслов, которую в качестве своего контекста предполагает мышление.

2 Мы сказали, что внутреннее общение индивида с самим собой посредством слов или значимых жестов — общение, составляющее процесс или деятельность мышления,— поддерживается индивидом с точки зрения обобщенного другого И чем абстрактнее это общение, тем абстрактнее становится мышление, тем дальше отодвигается обобщенный другой от всякой взаимосвязи с конкретными индивидами. Как раз применительно к абстрактному мышлению в особенности следует сказать, что упомянутое общение поддерживается индивидом скорее с обобщенным другим, чем с какими-либо конкретными индивидами. Так, например, абстрактные понятия суть такие понятия, которые формулируются в терминах установок всей социальной группы (сообщества) в целом. Они формулируются на основе осознания индивидом установок обобщенного другого по отношению к ним как результат принятия им этих установок обобщенного другого и последующего отклика на них. И, таким образом, абстрактные высказывания формулируются в таком виде, который может воспринять любой другой — любой другой разумный индивид.

 

Самосознательный человеческий индивид, далее, принимает или допускает организованные социальные установки данной социальной группы (или сообщества, или какой-то их части), к которой он принадлежит, по отношению к социальным проблемам разного рода, с которыми сталкивается эта группа или сообщество в любой данный момент и которые возникают в связи с   различными   социальными   проектами   или   организованным кооперативными предприятиями, в которые вовлечена эта группа (сообщество) как таковая. И в качестве индивидуального участника этих социальных проектов или кооперативных предприя­тий он соответствующим образом управляет своим поведением.

В политике, например, индивид отождествляет себя с целой политической партией и принимает организованные установки всей этой партии по отношению к остальной части социального сообщества и по отношению к проблемам, с которыми сталкива­ется партия в данной социальной ситуации; он, следовательно, реагирует или откликается в терминах организованных установок партии как некоего целого. Так он вступает в особую конфигура­цию социальных отношений со всеми другими индивидами, которые принадлежат к этой партии; и таким же образом он вступает в различные иные специфические конфигурации социаль­ных отношений с различными классами индивидов, и индивиды каждого из этих классов являются другими членами какой-то из особых организованных подгрупп (определяемых в социально-функциональных терминах), членом которых он сам является в рамках всего данного общества или социального сообщества.

В наиболее высокоразвитых, организованных и сложных человеческих социальных сообществах — тех, которые развиты цивилизованным человеком.— эти различные социально-функцио­нальные классы или подгруппы индивидов, к которым принадле­жит каждый данный индивид (и другие индивидуальные члены, с которыми он, таким образом, вступает в некую особую конфигурацию социальных отношений), распадаются на два вида.

Некоторые из них представляют собой конкретные социальные классы или подгруппы, как, например, политические партии, клубы, корпорации, которые все действительно являются функцио­нальными социальными единицами, в рамках которых их индивидуальные члены непосредственно соотнесены друг с другом.

Другие представляют собой абстрактные социальные классы или подгруппы, такие, как класс должников и класс кредиторов, в рамках которых их индивидуальные члены соотнесены друг с другом лишь более или менее опосредованно и которые лишь более или менее опосредованно функционируют в качестве социальных единиц, но которые предоставляют неограниченные возможности для расширения, разветвлений и обобщения соци­альных отношений между всеми индивидуальными членами данного сообщества как организованного и объединенного целого.

Членство данного индивида в нескольких из этих социальных классов или подгрупп делает возможным его вступление в опреде­ленные социальные отношения (какими бы опосредованными они ни были) с почти бесконечным числом других индивидов, которые также принадлежат к тем или иным из этих социальных классов или подгрупп (или включаются в них), пересекающих функцио­нальные демаркационные линии, которые отделяют различные человеческие социальные сообщества одно от другого, и включаю­щих индивидуальных членов из нескольких (в иных случаях — из всех) таких сообществ. Из этих абстрактных социальных классов или подгрупп человеческих индивидов наиболее обширным является, конечно же, тот, который определяется логическим универсумом дискурса (или системой универсально значимых символов), обусловленным участием (participation) и коммуника­тивным взаимодействием индивидов. Ибо из всех подобных классов или подгрупп это именно тот (класс), который претендует на наибольшее число индивидуальных членов и позволяет наибольшему вообразимому числу индивидов вступить в некий род социального отношения (каким бы ни было оно опосредо­ванным и абстрактным) друг с другом — отношения, вырастаю­щего из универсального функционирования жестов как значимых символов во всеобщем человеческом социальном процессе комму­никации.

Я указал далее, что процесс полного развития самости проходит две большие стадии.

На первой из этих стадий самость индивида конституируется просто организацией отдельных установок других индивидов по отношению к нему самому и друг к другу в рамках специфических социальных действий, в которых он вместе с ними участвует.

Лишь на второй стадии процесса полного развития самости она конституируется организацией не только этих отдельных установок, но также и социальных установок обобщенного другого или социальной группы, к которой он принадлежит, как некоего целого. Эти социальные или групповые установки привносятся в сферу непосредственного опыта (experience) индивида и в каче­стве элементов включаются в структуру или конституцию его самости — таким же образом, как и установки отдельных других индивидов. И индивид достигает их, ему удается принять их посредством дальнейшей организации, а затем обобщения устано­вок отдельных других индивидов в терминах их организованных социальных значений или импликаций.

Таким образом, самость достигает своего полного развития посредством организации этих индивидуальных установок других в организованные социальные или групповые установки, стано­вясь тем самым индивидуальным отражением всеобщей система­тической модели социального или группового поведения, в которое она вовлечена наряду со всеми другими,— модели, которая как некое целое проникает в опыт (experience) индивида в терминах этих организованных групповых установок, которые посредством механизма своей центральной нервной системы он принимает в себя, точно так же, как принимает он индивидуальные установки других.

Соревнование обладает определенной логикой, так что стано­вится возможной подобная организация самости: налицо четко определенная цель, которая должна быть достигнута; все действия различных индивидов соотнесены друг с другом с учетом этой цели таким образом, что они не вступают в конфликт; человек не вступает в конфликт с самим собой, придерживаясь установки другого игрока команды. Если кто-то придерживается установки индивида, бросающего мяч, то у него может возникнуть отклик, выражающийся в ловле мяча. Они соотнесены таким образом, что преследуют цель самой игры. Они соотнесены между собою унитарным, органическим образом. Итак, мы имеем определенное единство, вводимое в организацию других самостей, когда достигаем такой стадии, как стадия соревнования в ее отличии от ситуации игры, где имеется простое следование одной роли аа другой,— ситуации, которая, конечно же, является характерной чертой собственной индивидуальности ребенка. Ребенок — это нечто одно в один момент времени и нечто совершенно иное в другой, и то, чем он является в один момент, не определяет того, чем он является в другой момент. В этом и очарование и непосле­довательность детства. Вы не можете рассчитывать на ребенка; вы не можете исходить из того, будто то, что он делает теперь, должно определять то, что он будет делать в любой последующий момент времени. Он не организован в некое целое. У ребенка нет никакого определенного характера, никакой определенной индиви­дуальности.

Итак, соревнование есть иллюстрация ситуации, в которой вырастает организованная индивидуальность. Поскольку ребенок принимает установку другого и позволяет этой установке другого определять, что он совершит в следующий момент, с учетом какой-то общей цели, постольку он становится органическим членом общества. Он принимает мораль этого общества и становится значимым его членом. Он принадлежит к нему постольку, поскольку позволяет установке другого, которую он принимает, контролировать свое собственное непосредственное выражение (отклик). Здесь предполагается какой-то организованный про­цесс. Конечно, то, что выражается в соревновании, продолжает непрерывно выражаться в социальной жизни ребенка, но этот более масштабный процесс выходит за пределы непосредственного опыта самого ребенка. Значение соревнования в том, что оно полностью заключено в рамки собственного опыта ребенка, а значение современного нашего типа образования — в том, что оно проникает так далеко, как это только возможно, внутрь этой области. Различные установки, которые принимает ребенок, организованы таким образом, что осуществляют совершенно определенный контроль над его откликом. В соревновании мы получаем организованного другого, обобщенного другого, кото­рый обнаруживается в самой природе ребенка и находит свое выражение в его непосредственном опыте. И как раз эта организованная деятельность в рамках собственной природы ребенка, контролирующая конкретный отклик, объединяет и вы­страивает его самость.

То, что происходит в соревновании, постоянно происходит и в жизни ребенка. Он принимает установки окружающих его людей, особенно роли тех, которые в определенном смысле контролируют его и от которых он зависит.  Первоначально он постигает функцию этого процесса абстрактным образом. Он в буквальном (real) смысле переходит из игры в соревнование. Он должен играть в соревнование (to play the game). Мораль соревнования завладевает им крепче, чем более объемлющая мораль общества в целом. Ребенок переходит в соревнование, и это соревнование выражает некую социальную ситуацию, в которую он может погрузиться всецело; ее мораль завладевает им крепче, чем мораль семьи, к которой он принадлежит, или сообщества, в котором он живет. Здесь встречаются социальные организации самого разного типа; некоторые из них достаточно устойчивы, другие мимолетны, и в них ребенок играет в какую-то разновидность социального соревнования. Это тот период, когда он любит «принадлежать», и он постоянно попадает в разно­образные организации, которые возникают и исчезают. Он становится чем-то (a something), что может функционировать внутри организованного целого и, таким образом, нацеливается на самоопределение своего взаимоотношения с группой, к которой он принадлежит. Этот процесс — поразительная стадия в развитии морали ребенка. Он превращает его в самостоятельного члена сообщества, к которому он принадлежит.

Таков вопрос, в котором возникает индивидуальность. Я гово­рил о нем как о процессе, в котором ребенок принимает роль другого: существенным фактором здесь является использование языка. Язык основывается главным образом на голосовом жесте, с помощью которого в любом сообществе осуществляются различные кооперативные деятельности. Язык в своем значимом смысле есть такой голосовой жест, который имеет тенденцию пробуждать в (говорящем) индивиде ту установку, которую он пробуждает в других; именно это совершенствование (perfecting) самости таким жестом, опосредующим социальные деятельности, и дает начало процессу принятия роли другого.

Возможно, последняя формулировка несколько неудачна, поскольку заставляет думать о какой-то актерской установке, которая в действительности сложнее той, что заключается в нашем личном опыте. В этом смысле она не описывает то, что я имею в виду, адекватно. Наиболее определенно мы наблюдаем этот процесс—в его примитивной форме — в таких ситуациях, когда играющий ребенок принимает различные роли. Здесь уже сам факт того, что он собирается, к примеру, заплатить (пона­рошку) , вызывает в нем установку лица, которое получает деньги; сам процесс стимулирует в нем отклики, соответствующие деятельности другого вовлеченного (в данную операцию) лица. Индивид дает самому себе стимул к такому отклику, который он вызывает в другом лице, затем действует, откликаясь — в некото­рой степени — на эту ситуацию. В игре ребенок определенно разыгрывает ту роль, которую он сам пробудил в себе. Именно это и обеспечивает наличие какого-то совершенно определенного (смыслового) содержания (content) в индивиде, который отвечает на стимул, воздействующий на него так же, как он воздействует на любого другого. Это содержание другого, которое проникает в чью-либо индивидуальность, является в данном индивиде тем откликом, который его жест вызывает в этом другом.

Мы можем проиллюстрировать нашу основную концепцию ссылкой на понятие собственности. Если мы говорим: «Это моя собственность, и я буду ею распоряжаться», подобное утвержде­ние вызывает некий набор откликов,' который должен быть одинаковым в любом сообществе, в котором существует собст­венность. Это предполагает какую-то организованную установку в отношении собственности, которая является общей для всех членов сообщества. Индивид должен иметь вполне определенную установку контроля над своей собственностью и уважения к собственности других. Эти установки (как организованные наборы откликов) должны иметься у всех, чтобы, когда кто-либо произносит нечто подобное, он вызывал бы в себе отклик других. Он вызывает отклик того, кого я назвал обобщенным другим. Общество делает возможным именно такие общие отклики, такие организованные установки в отношении того, что мы зовем собственностью, религиозными культами, процессом образования и семейными отношениями.

Конечно, чем шире сообщество, тем более определенно универсальными должны быть эти вещи. В любом случае должен присутствовать некий определенный набор откликов, которые можно назвать абстрактными и которые могут принадлежать весьма значительной по численности группе. Сама по себе собственность является чрезвычайно абстрактным понятием. Она есть то, чем сам индивид может распоряжаться и чем не может распоряжаться, никто другой. Эта установка отличается от установки собаки по отношению к своей кости. Собака не принимает установки другой собаки. Человек, говорящий: «Это моя собственность», принимает установку другого лица. Человек заявляет о своих правах потому, что способен принять установку, которой обладает в отношении собственности любой другой член группы, пробуждая, таким образом, в себе самом установку других.

Организованную самость выстраивает организация установок, которые являются общими для всех членов группы. Индивид (person) является индивидуальностью (personality) постольку, поскольку принадлежит к какому-то сообществу, поскольку перенимает в своем собственном поведении установления этого сообщества. Он принимает его язык как средство, благодаря которому обретает свою индивидуальность, а затем — в процессе принятия различных ролей, которыми снабжают его все другие,— он в конце концов обретает установку членов этого сообщества. Такова — в определенном смысле — структура человеческой ин­дивидуальности. Налицо определенные общие отклики, которыми каждый индивид обладает по отношению к определенным общим объектам, и поскольку эти общие отклики пробуждаются в индивиде, когда он воздействует на других индивидов, постольку он пробуждает свою собственную самость. Таким образом, структура, на которой зиждется самость, есть этот общий для всех отклик, ибо индивид, чтобы обладать самостью, должен быть членом какого-то сообщества. Такие отклики являются аб­страктными установками, но они составляют как раз то, что мы зовем характером человека. Они снабжают его тем, что мы называем его принципами — установки всех членов общества по отношению к тому, что является ценностями этого общества. Он ставит себя на место обобщенного другого, который представляет собой организованные отклики всех членов группы. Именно это и направляет поведение, контролируемое принципами, и индивид, который обладает подобной организованной группой откликов, есть человек, о котором мы говорим, что у него есть характер — в моральном смысле слова.

Таким образом, именно определенная структура установок и выстраивает самость как нечто, отличное от какой-то группы привычек. Все мы обладаем определенными набором привычек, таких, например, как какие-то особенные интонации, которые человек может использовать в своей речи. Перед нами здесь набор привычек голосового выражения, которыми индивид обладает, но о которых он ничего не знает. Наборы привычек такого рода, которыми мы обладаем, не имеют для нас никакого значения; мы не слышим интонаций своей речи, которые слышат другие, если, конечно, не уделяем им особого внимания. Привычки эмоциональ­ного выражения, относящиеся к нашей речи, имеют тот же характер. Мы можем знать, например, что выразились забавно, но детали процесса не доходят до наших сознательных самостей. Имеются целые пучки подобных привычек, которые не проникают в сознательную самость, но способствуют формированию того, что зовется самостью бессознательной.

В конечном счете то, что мы подразумеваем под самосознани­ем, есть пробуждение в нас той группы установок, которую мы пробуждаем в других, особенно когда это какой-то важный набор откликов, которые являются определяющими для членов сообще­ства. Не следует путать или смешивать сознание в обычном смы­сле с самосознанием. Сознание в распространенном смысле есть просто нечто, имеющее отношение к сфере опыта; самосознание же относится к способности вызывать в нас самих какой-то набор определенных откликов, которыми обладают другие члены группы. Сознание и самосознание находятся на разных уровнях. Человек один, к счастью или несчастью, имеет доступ к своей зубной боли, но не это мы подразумеваем под самосознанием.

Итак, я выделил то, что назвал структурами, на которых строится самость, так сказать, остов самости. Конечно, мы состоим не только из того, что является общим для всех: каждая самость отличается от каждой другой; но чтобы мы вообще могли быть членами какого-либо сообщества, должна существовать именно такая общая структура, какую я обрисовал. Но мы не можем  быть самими  собой,  если  не  являемся также членами, в которых присутствует совокупность установок, контролирующих установки всех. Мы не можем обладать никакими правами, если не обладаем общими установками. Именно то, что мы приобрели в качестве самосознательных лиц, и делает нас такими членами общества, а также дарит нам самости. Самости могут существо­вать лишь в определенных отношениях к другим самостям. Нельзя провести никакой четкой грани между нашими собственными самостями и самостями других, потому что наши собственные самости существуют и вступают как таковые в наше сознание лишь постольку, поскольку также существуют и вступают в наше сознание самости других. Индивид обладает самостью лишь в отношении к самостям других членов своей социальной группы. И структура его самости выражает или отражает всеобщую повседневную модель его социальной группы, к которой он принадлежит, точно так же, как это делает структура самости любого другого индивида, принадлежащего к этой социальной группе.

Дж. Мид. Психология лунитивного правосудия1

1  Mead    G.   The   Psychology   of   Punitive  Justice // The  Amer.   Journ.   of Sociology.  1918. XX11I. P. 517. 602  {Перевод Т. Новиковой).

Изучение, с одной стороны, инстинктов, а с другой — моторного характера человеческого поведения дало нам картину человеческой природы, отличающуюся от той, что давалась предшествующему поколению догматическим учением о душе и интеллектуалистской психологией.

Инстинкты даже низших животных форм утратили в наших представлениях свою жесткость. Выяснилось, что они способны видоизменяться под воздействием опыта, что природа животно­го — не пучок инстинктов, но некая организация, внутри которой эти врожденные привычки функционируют с целью исполнения определенных сложных действий — действий, которые во многих случаях являются результатом работы видоизменивших друг друга инстинктов. Поразительную иллюстрацию этого можно найти в игре, особенно среди молодых животных форм, в которой враждебный инстинкт видоизменяется и сдерживается другими, преобладающими в социальной жизни животных инстинктами. Кроме того, и забота, которой родители окружают детеныша, допускает черты враждебности, не достигающие, однако, своего полного выражения в нападении и уничтожении, обычно предпо­лагающихся   в   инстинкте,   из   которого  они   вырастают.   Но это слияние и взаимодействие столь расходящихся инстинктивных действий не есть процесс попеременного господства то одного, то другого инстинкта. Игра и родительская забота могут быть и, как правило, бывают таким комплексом, в рамках которого подавле­ние одной тенденции другими проникло в саму структуру природы животного и даже, по-видимому, его врожденной нервной организации. Другую иллюстрацию подобного слияния расходя­щихся инстинктов можно найти в утонченном ритуале ухаживания за самкой у птиц.

В основе этого типа организации инстинктивного поведения лежит социальная жизнь, в рамках которой необходима коопера­ция различных индивидов и, следовательно, непрерывное приспо­собление откликов к меняющимся установкам животных, участву­ющих в корпоративных действиях. Именно этот корпус организо­ванных инстинктивных реакций друг на друга и составляет социальную природу этих форм, и именно из социальной природы такого рода, представленной в поведении низших форм, и разви­вается наша человеческая природа. Тщательный анализ этого [процесса] все еще находится на стадии разработки, но ряд его наиболее приметных признаков выделяется с достаточной ясно­стью для того, чтобы они были прокомментированы. Мы обнаруживаем две противостоящие группы инстинктов: те, которые мы назвали враждебными, и те, которые могут быть названы дружественными, а это большей частью — сочетания родительских и половых инстинктов. Значение стадного (herding) инстинкта, лежащего в основе их всех, все еще весьма неясно, если не сказать сомнительно. Мы обнаруживаем, что индивиды приспосабливаются друг к другу в общих социальных процессах, но часто при этом вступают друг с другом в конфликт; что выражение этой индивидуальной враждебности внутри социально­го действия как целого относится в первую очередь к де­структивному враждебному типу, видоизмененному и оформленно­му организованной социальной реакцией; что там, где это видоизменение и контроль прерываются, как, например, в соперни­честве между самцами в стаде или стае, враждебный инстинкт может проявиться в своей исконной неистовости.

Если мы обратимся к человеческой природе, развившейся из социальной природы низших животных, мы найдем — в дополне­ние к организации социального поведения, на которую я указал,— значительное усовершенствование процесса приспособления инди­видов друг к другу. Это усовершенствование жеста, если воспользоваться вундтовским обобщенным термином, достигает точки своего наибольшего развития в языке. Язык же изначально был определенной установкой — взглядом, движением тела и его частей,— указывающей на наступающее социальное действие, к которому другие индивиды должны приспособить свое поведе­ние. Он становится языком в более узком смысле, когда начинает выступать как общепринятая речь в любой ее форме, т. е. когда своим    жестом    индивид   обращается    настолько   же    к   себе, насколько и к другим вовлеченным в действие индивидам. Его речь является их речью. Он может обращаться к себе при помощи их жестов и, таким образом, представлять себе всю социальную ситуацию, в которую он вовлечен, в целом, так что социальным оказывается не только его поведение, но и сознание.

Именно из этого поведения и этого сознания и вырастает человеческое общество. Человеческий характер придает ему тот факт, что индивид при помощи языка обращается к себе в роли других членов группы и, таким образом, осознает и учитывает их в своем собственном поведении. Но хотя эта стадия эволюции и является, возможно, наиболее критической в развитии человека, она в конце концов есть только усовершенствование социального поведения низших форм. Самосознательное поведение есть только экспонента, возводящая потенциальные усложнения групповой деятельности в более высокую степень. Она не меняет характера социальной природы, которая лишь совершенствуется и усложня­ется; не меняет она и принципов ее организации. Человеческое поведение все еще остается организацией инстинктов, которые оказали друг на друга взаимное воздействие. Из таких фунда­ментальных инстинктов, как инстинкты пола, родительства и враждебности, возник некий организованный тип социального поведения — поведение индивида внутри группы. Нападение на других индивидов группы видоизменилось и смягчилось таким образом, что индивид начал самоутверждаться, противопоставляя себя другим, в игре, в ухаживании, в заботе о потомстве, в определенных общих установках нападения и защиты, без попыток уничтожения индивида, подвергающегося нападению.

Если воспользоваться общепринятой терминологией, мы мо­жем объяснить эти видоизменения процессом проб и ошибок в рамках эволюции, продуктом которой является социальная форма. Из враждебного инстинкта выросло поведение, видоизме­ненное социальными инстинктами, которые служили для ограниче­ния поведения, порождаемого инстинктами пола, родительства и взаимных защиты и нападения. Функцией враждебного инстинкта было обеспечение такой реакции, при помощи которой индивид самоутверждался внутри социального процесса, видо­изменяя таким образом этот процесс, в то время как и сам враждебный инстинкт видоизменяется pro tanto2.

2 Тем самым  (лат.). — Прим. перев.

 

Результат — появление новых индивидов, определенных типов половых и игро­вых партнеров, родительских и детских форм, партнеров в защите и борьбе. Если это утверждение индивида внутри социального процесса ограничивает и сдерживает социальное действие в раз­личных аспектах, оно ведет также и к некоему видоизмененному социальному отклику с новым оперативным пространством, не существовавшим для невидоизмененных инстинктов. Источник этих высших комплексов социального поведения внезапно предстает перед нашими глазами, когда в результате какого-то нарушения организации социального действия, под действием вспышки страстей, совершается преступление как прямой резуль­тат самоутверждения в половых отношениях, семье или других комплексах групповых откликов. Невидоизмененное самоутверж­дение в этих условиях означает уничтожение подвергшегося нападению индивида.

Когда же благодаря экспоненте самосознания усложнения социального поведения возводятся в п-ую степень, когда индивид своими жестами настолько же обращается к себе, насколько и к другим, когда в роли другого он может откликаться на свой собственный стимул, весь диапазон возможных деятельностей включается в сферу социального поведения. Un subut оказывается в группах с различными свойствами. Размер группы, к которой он может принадлежать, ограничен лишь его способностями сотруд­ничать с ее членами. Теперь общий контроль над процессом добы­чи пищи поднимает древние инстинкты с уровня механического отклика на биологически детерминированные стимулы и включает их в сферу самосознательной регуляции в рамках более широкой групповой деятельности. И эти различные группировки умножают случаи индивидуальных противостояний. Здесь инстинкт враждеб­ности вновь становится методом самоутверждения, но пока противостояния самосознательны, процесс обратного приспо­собления и оформления враждебных установок более широким социальным процессом остается в принципе тем же, хотя иногда долгого пути проб и ошибок можно избежать, сократив расстоя­ние при помощи символизма языка.

В то же время осознание себя через осознание других ответственно и за более глубокое чувство враждебности — враждебности членов группы к тем, кто ей противопоставлен или даже просто находится за ее пределами. Эта враждебность опирается на всю внутреннюю организацию группы. Она обеспе­чивает наиболее благоприятные условия чувству групповой сплоченности потому, что в общем нападении на общего врага стираются индивидуальные различия. Но в развитии этой групповой враждебности мы обнаруживаем тот факт, что это самоутверждение с попыткой уничтожения врага отступает перед более широким социальным целым, внутри которого располага­ются конфликтующие группы. Враждебное самоутверждение переходит в функциональные деятельности в рамках нового типа поведения, как это имело место в игре даже среди низших животных. Индивид осознает себя не через покорение другого, а через различение функции. Дело не в том, что существующие враждебные реакции сами преобразуются, а в том, что индивид, осознающий себя благодаря противопоставлению врагу, находит другие возможные линии поведения, устраняющие непосред­ственные стимулы к уничтожению врага. Так, завоеватель, осознававший свою власть над жизнью и смертью пленника, обнаруживал    его   экономическую   ценность   и,   следовательно, некую новую установку для себя, которая устраняла чувство враждебности и открывала путь к такому экономическому развитию, которое в конечном счете ставило обоих на почву общего гражданства.

Именно в той степени, в какой противостояние раскрывает более широкое и глубокое взаимоотношение, в рамках которого враждебные индивиды пробуждают в себе невраждебные реакции, и сами враждебные реакции оказываются видоизмененными в некий тип самоутверждения, пропорционального самоут­верждению тех, кто был врагами, пока в конце концов эти противостояния не становятся компенсирующими друг друга деятельностями различных индивидов в рамках нового социального поведения. Другими словами, враждебный инстинкт обладает функцией утверждения социальной самости, когда эта самость возникает в эволюции человеческого поведения. Человек, достиг­ший экономического, правового или любого иного социального триумфа, не ощущает побуждения к физическому уничтожению своего противника, и в конечном счете уже одно только чувство надежности своего социального положения может отнять у стиму­ла к нападению всю его силу.

Отсюда мораль (подчеркивание этого в пору широкого демократического движения в разгар мировой войны совершенно оправдано): прогресс состоит в осознании более широкого социального целого, внутри которого враждебные установки переходят в самоутверждение, которое уже не деструктивно, но функционально.

Нижеследующие страницы посвящены обсуждению враждеб­ной установки, особенно ее проявления в пунитивном правосудии.

Цель разбирательства в уголовном суде состоит в доказатель­стве того, что ответчик совершил или не совершил определенное действие; что (если ответчик совершил это действие) оно попадает в такой-то разряд преступлений или проступков, как это определяется сводом законов, и что как следствие он должен подвергнуться такому-то наказанию. Эта процедура предполагает, что осуждение и наказание являются исполнением правосудия, а также что это идет на благо обществу, т. е. является как справедливым, так и целесообразным, хотя здесь и не предполага­ется, что в каждом конкретном случае определение законного (legal) возмездия преступнику за его преступление приводит к какому-то непосредственному социальному благу, которое перевесит непосредственное социальное зло, могущее быть результатом его осуждения и заключения для него, его семьи и самого общества.

Явное несоответствие законного правосудия и социального блага в одном конкретном случае рассматривает в своей пьесе «Правосудие» Голсуорси. В то же время широко распространена вера в то, что без этого законного правосудия со всеми его ошибками и разрушительными последствиями само общество было бы невозможно. В основании общественного мнения лежат оба этих стандарта уголовного правосудия: воздаяние и преду­преждение. Справедливо, что преступник должен страдать пропорционально совершенному им злу. Но справедливо и то, что преступник должен страдать столько и таким образом, чтобы его наказание удержало бы его и других от совершения подобного проступка в будущем. В истории наблюдается явное смещение акцента с одного из этих стандартов на другой. В средние века, когда залы суда были преддвериями камер пыток, акцент приходился на тщательное выравнивание меры страдания в со­ответствии с характером проступка. В своем великом эпосе Данте спроецировал эту камеру пыток как исполнение правосудия на небесные сферы и создал произведение, исполненное теми величественными искажениями и возвеличиванием первобытной человеческой мести, которые средневековые сердце и воображение воспринимали как бессмертие.

Но даже тогда не существовало никакой соразмерности между страданиями в виде возмездия и злом, за которое преступник считался ответственным. В конечном счете он страдал до тех пор, пока не будут удовлетворены возмущенные чувства потерпевшего, или его родственников и друзей, или общества, или рассерженного Бога. Чтобы удовлетворить последнего, не хватило бы и вечности, тогда как милосердная смерть в конечном счете уносила от взыскательного общества жертву, платившую за свое прегреше­ние — зуб за зуб — своей агонией. Не существует соразмерности между прегрешением и страданием, но она существует в общих чертах между прегрешением и количеством и качеством страда­ния, которые удовлетворят тех, кто чувствует себя обиженным; однако в нашем общем нравственном сознании утвердилось суждение, что удовлетворение от страдания преступника не имеет законного (legitimate) места в процессе определения его наказа­ния. Даже в его сублимированной форме, в качестве какого-то аспекта праведного негодования, мы признаем его законность только в пределах возмущения преступлением и его осуждения, но никак не при воздаянии за совершенное зло.

Естественно поэтому, что при измерении наказания акцент должен был сместиться с возмездия на предотвращение преступ­ления, ибо между тяжестью наказания и страхом, который оно внушает, существует примерное количественное соотношение. Это смещение акцента на стандарт целесообразности при определении тяжести наказания не означает, что возмездие не является больше оправданием наказания в общественном сознании или правовой теории, поскольку, как бы ни было целесообразно карать преступления заслуженными наказаниями на благо обществу, оправдание причинения страдания вообще содержится в допуще­нии, что преступник должен обществу страдание в виде возмездия; этот долг общество может взыскать в той форме и мере, которые представляются ему наиболее целесообразными.

Это любопытное сочетание понятий возмещающего страдания, которое есть оправдание наказания, но не может быть стандартом количества и степени наказания, и социальной целесообразности, которая не может быть оправданием самого наказания, но является стандартом количества и характера причиняемого наказания,— это сочетание, очевидно, еще не вся история. Если бы возмездие было единственным оправданием наказания, тогда трудно поверить, что наказание само собой не исчезло бы, когда общество пришло бы к пониманию того, что любая возможная теория наказания не может возводиться на фундаменте возмездия или на него опираться (особенно если мы признаем, что система наказаний, присуждаемых с учетом их устрашающего воздей­ствия, не только весьма неадекватно работает в плане сдержива­ния преступлений, но и сохраняет нетронутым целый преступный класс). Эта другая часть истории, в которой не фигурируют ни возмездие, ни социальная целесообразность, проявляется в напу­скной торжественности уголовного судопроизводства, в величии закона, в предполагаемых непредвзятости и беспристрастии правосудия. Эти характеристики не включаются ни в понятие возмездия, ни в понятие устрашения. Закон Линча есть сама сущность возмездия, и он вдохновляется мрачной уверенностью в том, что подобное безотлагательное правосудие поразит ужасом сердца предполагаемых преступников; и закон «Линча лишен торжественности и величия, он является каким угодно, но только не беспристрастным и непредвзятым.

Эти характеристики присущи не первобытным импульсам, из которых выросло пунитивное правосудие, и не осторожному благоразумию, с которым общество обдумывает, как защитить свои блага, но судебному институту, который теоретически основывается в своих действиях на правилах, а не импульсах, и правосудие которого непременно должно исполняться, пусть даже небеса падут на землю.

Каковы тогда те ценности, которые обосновываются и поддер­живаются законами пунитивного правосудия? Наиболее оче­видная ценность — теоретически беспристрастное навязывание общей воли. Эта процедура обеспечивает признание и защиту индивида в интересах общего блага и общей же волей. Признавая закон и свою зависимость от него, индивид оказывается заодно с обществом, и уже сама эта установка предполагает признание им своей обязанности подчиняться закону и поддерживать исходящее от него принуждение. Понятый подобным образом общий закон (общее право) есть утверждение гражданства.

Однако допускать, что сам закон и установки людей по отношению к нему могут существовать in abstracto, было бы серьезной ошибкой. Серьезной ошибкой потому, что слишком часто именно уважения к закону как закону мы требуем от членов общества, в то время как способны сравнительно индифферентно наблюдать изъяны как в конкретных законах, так и в их применении. И не только ошибкой, но и фундаментальным заблуждением, поскольку все эмоциональные установки,— а эмо­циональными  установками  являются  даже  уважение  к  закону и чувство ответственности,— возникают в качестве откликов на конкретные импульсы. Мы уважаем не законы вообще, но конкретные ценности, которые охраняют законы общества. У нас нет никакого чувства ответственности как такового, у нас есть эмоциональное признание обязанностей, которые приносит с собой наше положение в обществе. И этим импульсы и эмоциональные реакции не являются менее конкретными из-за того, что они организованы в определенные сложные обычаи таким образом, что какой-нибудь легкий, но подходящий стимул приводит весь комплекс импульсов в действие. Человек, отстаивающий какое-то в принципе внешне незначительное право, отстаивает целый корпус аналогичных прав, сохраняемых в целости огромным комплексом социальных обычаев. Его эмоциональная установка, казалось бы, несоразмерная с непосредственным поводом, со­ответствует всем тем социальным благам, на которые в организо­ванном корпусе обычаев направлены различные импульсы. Но мы не можем также допустить, что наши эмоции, раз они отвечают на конкретные импульсы, являются поэтому обязательно эгоистичны­ми или эгоцентричными. Немалая доля импульсов, присущих человеческому индивиду, имеет непосредственное отношение к благу других. От эгоизма уводит не кантовский путь эмоцио­нального отклика на абстрактное всеобщее, но признание подлинно социального характера человеческой природы. Важный момент этого иллюзорного уважения к абстрактному закону явлен в нашей установке зависимости от закона и его принуждения защищать наши блага и блага других, интересы которых мы отождествляем со своими собственными.

Угроза атаки на эти ценности ставит нас в защитную позицию, и, поскольку эта защита в значительной степени доверяется действию законов данной страны, мы обретаем уважение к законам, пропорциональное тем благам, которые они защищают.

Но существует и другая установка, более легко пробуждаемая в этих условиях, которая, я думаю, в значительной степени ответственна за наше уважение к закону как закону. Я имею в виду установку враждебности по отношению к нарушителю закона как врагу того общества, к которому мы принадлежим. В этой позиции мы защищаем эту социальную структуру против врага со всем воодушевлением, которое может вызвать угроза нашим собст­венным интересам. Средоточием наших интересов является не детальное функционирование закона по определению посяга­тельств на права и их должной охраны, но задержание и наказа­ние личного врага, который есть также враг общественный. Закон — оплот наших интересов, и враждебная процедура, направленная против врага, пробуждает чувство преданности, обязанное тем средствам, которые предоставляются в наше распоряжение для удовлетворения враждебного импульса. Закон стал оружием для сокрушения того, кто посягнул на наши кошельки, наши добрые имена, а то и на наши жизни. Мы ощущаем по отношению к нему то же, что ощущаем по отношению

к полицейскому, спасшему нас от злодейского покушения. Уважение к закону есть оборотная сторона нашей ненависти к преступнику-агрессору.

Далее, судебная процедура, после того как обвиняемый в преступлении человек задерживается и привлекается к суду, подчеркивает эту эмоциональную установку. Государственный обвинитель добивается осуждения. В этом правительственном служащем пострадавшее лицо и общество признает своего героя. Юридическое сражение сменяет физическую борьбу, которая привела к аресту. Пробуждаемые эмоции — это эмоции сражения. Беспристрастие суда, восседающего в качестве верховного арбитра,— это беспристрастие посредника между двумя соперни­чающими партиями. Мы исходим из того, что каждая из соперничающих партий сделает все, что в ее силах, для достиже­ния победы, и это налагает на них, точнее, на государственного обвинителя обязанность добиваться скорее вердикта в пользу своей стороны, чем такого исхода, который отвечал бы интересам всех заинтересованных сторон.

Учение, утверждающее, что жестокое принуждение закона в этой форме служит интересам всех заинтересованных сторон, не имеет никакого отношения к тому, что я стараюсь выделить: эмоциональная установка пострадавшего индивида и еще одной стороны судебного разбирательства — общества — по отношению к закону есть установка, порожденная неким враждебным предприятием, в котором закон стал весомым оружием защиты и нападения3.

3 Я ссылаюсь здесь на уголовный закон и его принуждение не только потому, что уважение к закону и величие закона относятся почти всецело к уголовному правосудию, но также и потому, что весьма значительная часть, возможно наиболее значительная, судопроизводства гражданского закона принимается и осуществля­ется с намерением определить и выправить, отладить социальные ситуации, оставив в стороне враждебные установки, которые характеризуют уголовную процедуру. Стороны гражданского судопроизводства принадлежат к одной и той же группе и продолжают принадлежать к этой группе независимо от вынесенного решения. Проигравшая сторона не отмечается никаким клеймом. Наша эмоцио­нальная установка по отношению к этому корпусу закона есть установка заинтересованности, осуждения или одобрения в зависимости от неудачи или успеха в выполнении им своей социальной функции. Это не тот институт, который должно уважать даже при самых сокрушительных его неудачах. Напротив, в этих случаях его должно изменить. В наших чувствах его не ограждает никакой ореол величия. Он может быть действительным или нет и как таковой вызывает удовлетворение или неудовлетворение и заинтересованность в его реформе, пропорционально затронутым социальным ценностям.

 

Имеется и другое эмоциональное содержание, заключенное в этом уважении к закону как закону, которое, возможно, обладает значением, сопоставимым со значением первого. Я имею в виду неизбежное клеймо, запечатляемое на преступнике. Отвращение к преступности проявляется в чувстве сплоченности с группой, чувстве гражданственности, которое, с одной стороны, исключает тех, кто нарушил законы группы, и с другой — подавляет стремление к совершению преступных действий в самом гражданине. Именно эта эмоциональная реакция на поведение, исключающее из общества, и придает моральным табу группы такую выразительность. Величие закона есть величие ангела-привратника с огненным мечом, который может отсечь человека от его мира.

Величие закона есть господство группы над индивидом, и атрибутика уголовного закона служит не только для того, чтобы изгонять из группы мятежного индивида, но также и для того, чтобы пробудить в законопослушных членах общества сдержива­ющие тенденции, которые делают для них мятеж просто невозможным. Формулировка этих сдерживающих тенденций есть основание уголовного закона. Эмоциональное содержание, кото­рое их сопровождает, составляет изрядную долю уважения к закону как закону. В обоих этих элементах нашего уважения к закону как закону — в уважении к общему орудию защиты от врага нас самих и общества и нападения на этого врага, а также в уважении к этому корпусу устоявшегося обычая, который отождествляет нас с обществом в целом и одновременно исключает тех, кто нарушает его предписания, мы признаем конкретные импульсы — импульсы нападения на врага нас самих и в то же время общества и импульсы сдерживания и подавления, благодаря которым мы ощущаем общую волю в тождестве запрета и исключения. Они суть конкретные импульсы, которые одновременно отождествляют нас с преобладающим социальным целым и в то же время ставят нас на уровень любого другого члена группы и таким образом, основывают те теоретические беспристрастность и непредвзятость пунитивного правосудия, которые в немалой степени ответственны за наше чувство преданности и уважения (к закону). Именно из всеобщности, присущей чувству общего действия, вытекающего из этих импульсов, и вырастают институты закона, а также регулятивного и репрессивного правосудия.

Хотя эти импульсы конкретны по отношению к своему непосредственному объекту, т.е. преступнику, ценности, которые враждебная установка по отношению к преступнику защищает либо в обществе, либо в нас самих, постигаются негативно и абстрактно. Мы определяем цену благ, которые защищаются процедурой, направленной против преступника, инстинктивно и в терминах этой враждебной процедуры. Эти блага — не только какие-то материальные предметы, они включают и более высокие ценности самоуважения, появляющегося тогда, когда не допуска­ют безнаказанного попрания прав индивида, повергают врага группы, отстаивают заповеди группы и ее институтов от посягательств. И во всем этом наши спины обращены к тому, что мы защищаем, а наши лица — к реальному или потенциальному врагу. Эти блага считаются ценными потому, что мы готовы сражаться и даже в определенных ситуациях умереть за них; но их внутренняя ценность не утверждается и не рассматривается в юридическом судопроизводстве.

Приобретаемые таким образом ценности — не потребительные, но жертвенные ценности. Для множества людей их страна становится бесконечно дорогой, потому что они чувствуют себя готовыми сражаться и умереть за нее, когда пробуждается общий импульс нападения на общего врага, и все-таки в своей повседневной жизни они могут быть предателями тех социальных ценностей, ради защиты которых они кладут свои головы, потому что отсутствовала такая социальная ситуация, в которой эти ценности проникли бы в их сознание. Трудно соразмерить готовность человека обмануть свою страну в уплате законных налогов и его готовность сражаться и умереть за ту же самую страну. Эти реакции вытекают из различных наборов импульсов и приводят к оценкам, которые, как кажется, не имеют друг с другом ничего общего.

Тип оценки социальных благ, вырастающий из враждебной установки по отношению к преступнику, негативен, потому что он не представляет никакой позитивной социальной функции благ, которые защищает враждебная процедура. С точки зрения защиты любая вещь внутри стен равноценна любой другой, прикрытой тем же оплотом. Тогда оказывается, что уважение к закону как закону есть уважение к социальной организации защиты против врага группы и к правовой и юридической процедурам, направленным против преступника. Попытка исполь­зовать эти социальные установки и процедуры для устранения причин преступления, определения характера и тяжести наказа­ния преступника в интересах общества или же для обращения преступника в законопослушного гражданина полностью провали­лась. Ибо, хотя институты, внушающие нам уважение, являются конкретными институтами с определенной функцией, они ответ­ственны за совершенно абстрактную и неадекватную оценку общества и его благ. Эти юридические и политические институты, организация которых определяется наличием врага или по крайней мере аутсайдера, дают такую формулировку социальных благ, которая основана на защите, а не на функции. Цель уголовного разбирательства состоит в том, чтобы определить, является ли обвиняемый невиновным, т.е. принадлежит ли он все еще к группе или же он виновен, т.е. находится вне закона, что влечет за собой уголовное наказание. Техническая формулировка состояния вне закона проявляется в утрате привилегий граждани­на, в приговорах различной степени суровости, но гораздо серьезнее такая ответственность, которая проявляется в фиксиро­ванной установке враждебности со стороны общества по отноше­нию к преступнику.

Одно из вытекающих отсюда следствий — определение благ и привилегий членов общества как чего-то такого, что принадле­жит им в силу их законопослушания, а также их обязанностей как чего-то такого, что полностью исчерпывается сводами законов, определяющими природу преступного поведения. Это следствие обязано не только логическому стремлению утвердить одинаковое определение института собственности, отправляясь от поведения вора и поведения законопослушного гражданина. Оно в гораздо большей степени обязано ощущению, что мы все вместе стоим на защите собственности. В позитивном определении собственности, т.е. в терминах социальной пользы и социальных функций, нам встречается широкий спектр разнообразных мнений, особенно там, где теоретически широкая свобода распоряжения частной собст­венностью, самоопределившейся и тем самым определявшей воровское поведение, ограничивается в интересах проблематичных общественных благ.

В этой установке по отношению к благам, защищаемым уголовным законом, и коренится та фундаментальная сложность социальной реформы, которая обязана не простому различию мнений и не сознательному эгоизму, но тому факту, что так называемые мнения являются глубинными социальными уста­новками, которые, раз принятые, сливают воедино все конфликту­ющие тенденции, противопоставляя им врага народа. Уважение к закону в своем позитивном употреблении в защите социальных благ неожиданно оказывается уважением к концепциям этих благ, которые сформировала сама эта установка защиты. Собст­венность становится священной не из-за своей социальной пользы, а из-за того, что все общество объединяется на ее защите. Эта концепция собственности, включенная в социальную борьбу за то, чтобы заставить собственность выполнять свои функции в обще­стве, становится оплотом собственников.

Помимо собственности, возникли и другие институты со своими собственными правами: личность, семья, правительство. Где бы ни встречались права, посягательство на них может быть наказано, и определение этих институтов формулируется исходя из защиты права от правонарушения; определение здесь вновь является гласом общества как целого, провозглашающего и карающего того, кто своим представлением поставил себя вне закона. Здесь все то же неудачное стечение обстоятельств: высказывающийся против преступника закон суверенным авторитетом общества санкционирует негативное определение права. Оно определяется в терминах ожидаемого посягательства. Индивид, защищающий собственные права от правонарушителя, вынужден формулиро­вать даже свои семейные, как и более общие социальные интересы, в абстрактных индивидуалистических терминах. Аб­страктный индивидуализм и негативная концепция свободы как свободы от ограничений становятся в обществе рабочими идеями. Они все еще являются паролями для потомков тех, кто сбросил оковы политических и социальных ограничений в их защите и утверждении прав, завоеванных их предками. Где бы уголовное правосудие, это современное усовершенствование и развитие табу, практики объявления вне закона и всего с ними связанного в первобытном обществе, ни организовывало или формулировало общественное настроение исходя из защиты социальных благ и институтов от действительных или потенциальных врагов, там мы обнаруживаем, что определение врагов, другими словами, преступников, несет с собой и определение благ и институтов. Это месть преступника обществу, которое его сокрушает. Сосредоточе­ние общественного настроения на преступнике, которое мобилизу­ет институт правосудия, парализует попытку постичь наши общие блага с точки зрения их полезности. Величие закона есть величие меча, обнаженного против общего врага. Непредвзятость правосу­дия есть непредвзятость всеобщей повинности в войне против общего врага и непредвзятость абстрактного определения права, ставящего вне закона любого, кто выпадает из его жестких рамок.

Таким образом, мы видим, что общество почти беспомощно в железной хватке враждебной установки, которую оно приняло по отношению к тем, кто нарушает его законы или идет наперекор его институтам. Враждебность по отношению к нарушителю закона неизбежно предполагает установки на возмездие, подавле­ние и исключение. Последние не обеспечивают нас никакими принципами для искоренения преступности, для возвращения нарушителя к нормальным социальным отношениям или для формулировки нарушенных прав и установлений с точки зрения их позитивных социальных функций.

В то же время необходимо учитывать и тот факт, что установка враждебности по отношению к нарушителю закона имеет уникальное преимущество объединения всех членов общества в эмоциональной сплоченности агрессии. В то время как наиболее замечательные гуманитарные усилия, несомненно, идут наперекор индивидуальным интересам очень многих членов общества или оказываются не в силах затронуть интерес и воображение множества и оставляют общество раздробленным или безразлич­ным, вопль вора или убийцы звучит в унисон с глубинными комплексами, лежащими под поверхностью соперничающих инди­видуальных усилий, и граждане, разделенные расходящимися интересами, все вместе поднимаются против общего врага. Кроме того, эта установка вскрывает общие, универсальные ценности, которые, подобно коренной породе, лежат в основе расходящихся структур индивидуальных устремлений, взаимно замкнутых и враждебных друг другу. Кажется, что без преступника внутренняя связность общества исчезнет и универсальные блага общества раздробятся на взаимно отталкивающиеся индивидуальные части­цы. Преступник своими разрушительными действиями не угрожа­ет структуре общества серьезно, и тем не менее благодаря ему возникает это чувство сплоченности, которое пробуждается в тех, кто в противном случае сосредоточил бы свое внимание на интересах, весьма отличающихся от интересов любого другого.

Таким образом, уголовное правосудие может оказаться существенным фактором сохранности общества, даже если учесть бессилие преступника против общества и неуклюжую беспо­мощность уголовного закона в сдерживании и пресечении преступлений. Я готов допустить, что эта формулировка несколько искажает   действительность,    но   это   касается    не   ее   оценки действенности процедуры, направленной против преступника, а ее неспособности учесть растущее осознание людьми множества общих интересов, которое постепенно изменяет нашу институцио­нальную концепцию общества, а также вытекающей из этой неспособности завышенной оценки значения преступника. Важно, чтобы мы поняли, каковы импликации установки враждебности в нашем обществе. Мы в первую очередь должны осознать неизбежные ограничения, которые несет с собой эта установка. Социальная организация, вырастающая из враждебности, одно­временно выделяет некую черту, являющуюся основанием проти­вопоставления, и стремится подавить все другие черты в членах группы. Крик «держи вора!» объединяет всех нас как владельцев собственности против грабителя. Как американцы, мы все встаем плечом к плечу против потенциального агрессора. И точно пропорционально нашей самоорганизации враждебностью мы подавляем индивидуальность.

В политической кампании, ведущейся между партиями, их члены подчиняются своей партии. Они становятся просто членами партии, чья сознательная цель заключается в разгроме сопернича­ющей организации. Для достижение этой цели член партии становится республиканцем или демократом, и только. Партийный символ выражает все на свете. Там, где примитивная социальная агрессия или защита с целью уничтожения или изоляции врага является целью общества, организация общей установкой враж­дебности нормальна и действенна. Но до тех пор, пока социальная организация управляется установкой враждебности, индивиды или группы, являющиеся объектами атаки со стороны организа­ции, будут оставаться врагами. Психологически совершенно невозможно ненавидеть грех и любить грешника. Мы весьма склонны обманываться в этом отношении. Мы предполагаем, что можем обнаруживать, настигать, обвинять, преследовать и нака­зывать преступника и при этом сохранять по отношению к нему установку, имеющую в виду его возвращение в общество, как только он сам выкажет перемену в своей социальной установ­ке, что мы можем в одно и то же время подстерегать очевидное нарушение законодательства с целью поймать ч одолеть наруши­теля и постигать ситуацию, из которой преступление вырастает. Но эти две установки — установка контроля за преступлением посредством враждебной процедуры закона и установка контроля посредством постижения социальных и психологических усло­вий — сочетать невозможно. Понять — значит простить, а соци­альная процедура, как кажется, отрицает саму ответственность, которую утверждает закон, и, с другой стороны, преследование уголовным правосудием неизбежно пробуждает враждебную установку в правонарушителе и делает установку взаимного понимания практически невозможной. Социальный служащий в зале суда — сентименталист, а законник в социальном учрежде­нии, несмотря на всю свою ученость,— невежда.

Далее,   хотя   установка   враждебности   против   нарушителя закона или внешнего врага и дает группе чувство сплоченности, без труда вспыхивающее, словно пламя, и поглощающее различия индивидуальных интересов, цена, которая платится за это сплочение чувства, велика и порой губительна. Хотя человеческие установки значительно древнее любого из человеческих институ­тов и как будто проносят через века тождество структуры, которое позволяет нам быть как дома в сердце любого человека, чья история дошла до нас из прошлого независимо от того, остались об этом прошлом письменные свидетельства или нет, эти установки все же принимают какие-то новые формы по мере того как вбирают в себя новое социальное содержание.

Враждебность, пылавшая между человеком и человеком, между семьей и семьей и закреплявшая формы старых обществ, изменилась, когда люди пришли к осознанию данного общего целого, внутри которого разыгрывались эти смертельные схватки. Через соперничество, конкуренцию и кооперацию люди пришли к концепции социального государства (State), в котором они самоутверждались, утверждая одновременно статус других, на основе не только общих прав и привилегий, но также и различий интересов и функций в рамках организации индивидов, более отличающихся друг от друга, чем прежде. В современном экономическом мире человек в состоянии самоутверждаться в противопоставлении себя другим гораздо более эффективно, исходя из признания общих прав на собственность, лежащих в основе всей экономической деятельности; сочетая требование признания собственного индивидуального конкурентною усилия с одобрением и использованием разнообразных деятельностей и экономических функций других в рамках делового комплекс в целом.

Эта эволюция выходит на еще более содержательный уровень тогда, когда самоутверждение начинает зависеть от сознания индивидом своего социального вклада, которым он завоевывает уважение со стороны других, деятельности которых он дополняет и делает возможными. В мире научных изысканий соперничество не препятствует проявлению горячей признательности за ту службу, которую работа одного ученого может сослужить для всего monde savant4 в целом. Очевидно, что подобной социальной организации невозможно достичь произвольно, здесь недоста­точно одного желания, она зависит от медленного роста очень разнообразных и сложных социальных механизмов. И если невозможно представить никакого четко определяемого набора условий, ответственных за этот рост, можно допустить, я думаю, что крайне необходимым условием, возможно, самым значитель­ным, является преодоление временной и пространственной разоб­щенности людей, чтобы они могли вступить в более тесные взаимоотношения друг с другом.

4 Ученого мира.— Прим. перев

 

Средства коммуникации стали величайшими цивилизующими факторами. Множественная социальная стимуляция бесчисленно­го количества разнообразных контактов огромного числа индиви­дов друг с другом — плодородная почва, на которой взрастают социальные организации, ибо они расширяют диапазон социаль­ной жизни, в которой теперь может раствориться враждебность различных групп. Когда это условие обеспечивается, внутренне присущей социальным группам тенденцией представляется движе­ние от враждебных установок индивидов и групп по отношению друг к другу — через соперничество, конкуренцию и коопера­цию — к некоему функциональному самоутверждению, признаю­щему и использующему другие самости и группы самостей в таких деятельностях, в которых выражает себя человеческая социальная природа. И все же установка враждебности общества к тем, кто преступил его законы или обычаи, т.е. к своим преступникам, а также к внешним врагам осталась величайшей сплачивающей силой. Пылкая приверженность нашим религиозным, политиче­ским, собственническим и семейным институтам созрела в сражении с теми, кто нападал или покушался на них индивидуально или коллективно, а враждебность по отношению к реальным или гипотетическим врагам нашей страны оказалась неиссякающим источником патриотизма.

Если мы попытаемся теперь рассмотреть причины преступле­ния фундаментальным образом и столь же беспристрастно, как мы рассматриваем причины болезни, и если мы желаем заменить войну переговорами и международным арбитражем в деле улаживания конфликтов между народами, определенную важ­ность представляет собой поиск такой эмоциональной сплоченно­сти, которую мы можем обеспечить взамен той, что создавалась традиционными процедурами.

Мы встречаемся с попыткой докопаться до причин социального и индивидуального проступка и понять их, исправить, если возможно, ущербную ситуацию и реабилитировать оступившегося индивида в суде по делам несовершеннолетних. Здесь нет никакого ослабления чувства поставленных на карту ценностей, но значительная часть атрибутики враждебной процедуры отсут­ствует. Судья заседает вместе с ребенком, доставленным в зал суда, с членами семьи, поручителями и другими, которые могут помочь понять ситуацию, и указывает, какие шаги следует предпринять для того, чтобы привести дела в нормальное состояние. Мы встречаемся с начатками научной техники в этом расследовании в лице присутствующих психолога и медицинского эксперта, которые могут дать заключение о духовном и физиче­ском состоянии ребенка, а также социальных служащих, которые могут сообщить о ситуации в семье и по месту проживания ребенка. Далее, помимо тюрем имеются и другие учреждения, куда ребенок может быть направлен для продолжения наблюде­ния над ним и смены обстановки. Благодаря сосредоточению интереса на реабилитации чувство дальновидной моральной ответственности не только не ослабляется, но даже усиливается, ибо суд пытается определить, что должен ребенок делать и чем он должен быть для того, чтобы вновь вернуться к нормальным социальным отношениям. Там, где ответственность лежит на других, это может быть осуществлено с гораздо большим тщанием и большим эффектом, поскольку она не определяется в аб­страктных категориях законодательства и цель при определении ответственности — не установление наказания, а получение ре­зультатов в будущем. Налицо поэтому гораздо более полное изложение фактов, существенных для разбора данного случая, чем это в принципе может случиться в ходе разбирательства в уголовном суде, процедура которого нацелена попросту на установление ответственности за некое юридически определенное правонарушение, чтобы в итоге наложить определенное наказа­ние. Гораздо большим значением обладает выход на первый план ценностей семейных отношений, школы, разного рода обучения, возможности трудиться и всех иных факторов, составляющих все то, что имеет смысл в жизни ребенка или взрослого. Перед судом по делам несовершеннолетних можно представить все эти факторы, и все они могут быть учтены в решении суда. Все это вещи, которые имеют смысл. Они — цели, которые должны определять поведение. Их реальное значение невозможно обнару­жить, если не поставить их всех во взаимосвязь друг с другом.

Невозможно разобраться в вопросе о том, какими должны быть установка и поведение общества по отношению к индивиду, нарушившему его законы, или как выразить его ответственность в терминах предстоящего процесса, если все факты и все ценности, в соответствии с которыми должны интерпретироваться факты, не будут собраны воедино для беспристрастного рассмотрения, точно так же как невозможно научно разобраться в каком-либо вопросе без учета всех фактов и ценностей, имеющих к нему отношение. Установка враждебности, ставящая преступника вне закона и, таким образом, исключающая его из общества, предписывающая враждебную процедуру, включающую арест, разбирательство и наказание, может учитывать лишь те черты его поведения, которые составляют непосредственное нарушение закона, и может формулировать отношение между преступником и обществом лишь в терминах разбирательства с целью установления вины и наказания. Все остальное не имеет значения. Взрослый уголовный суд пытается не отладить разладившуюся социальную ситуацию, но определить, применяя установленные правила, является ли еще человек членом общества с добропорядочной репутацией или же он изгой. В согласии с этими установленными правилами то, что не подпадает под юридическое определение, не только вполне естественным образом не появляется в деле, но и вообще отметается. Таким образом, существует некая область фактов, имеющих отношение к социальным проблемам, с которы­ми сталкиваются наши суды и правительственные администра­тивные учреждения,— фактов, которые не могут быть непосред­ственно использованы в решении этих проблем.  Именно с этим

материалом работают социолог и добровольный социальный служащий и его организации. В суде по делам несовершенно­летних мы встречаем поразительную ситуацию, когда этот материал пробивает себе путь в институт самого суда и принужда­ет его к таким изменениям своих методов, что этот материал становится возможным использовать на деле. Недавние изменения установки по отношению к семье позволяют учитывать факты, имеющие отношение к заботе о детях, которые прежде лежали вне поля зрения суда.

Можно привести и другие иллюстрации этого изменения структуры и функции институтов, вызванного давлением данных, которые более ранняя форма института исключала из своего рассмотрения. Можно привести пример старой теории благотвори­тельности, согласно которой она полагалась на добродетель людей, находившихся в благоприятных обстоятельствах, выказы­ваемую по отношению к бедным, которые всегда имеются среди нас. Эта теория контрастирует с концепцией организованной благотворительности, цель которой — не проявление индивидуаль­ной добродетели, но такая перемена в условиях жизни как индивидов, так и всего общества, внутри которого индивиды действуют, чтобы бедность, требующая благотворительности, совсем исчезла. Автор одного средневекового трактата о благотво­рительности, рассматривая прокаженных как некий полигон для совершения благих деяний и размышляя о возможности их исчезновения, восклицал: «Чего да не допустит Господь!»

Суд но делам несовершеннолетних есть лишь один из примеров института, в котором рассмотрение фактов, полагавшихся прежде иррелевантными или исключительными, принесло с собой ради­кальное изменение этого института. Но он представляет собой особый интерес потому, что суд есть объективная форма установки враждебности со стороны общества по отношению к тому, кто преступает его законы и обычаи. Он имеет и дополнительный интерес, поскольку явственно очерчивает два типа эмоциональных установок, которые соответствуют двум типам социальной органи­зации.

Наряду с эмоциональной сплоченностью группы, противостоя­щей врагу, возникают интересы, группирующиеся вокруг попытки встретиться лицом к лицу с какой-нибудь социальной проблемой и разрешить ее. Первоначально эти интересы противостоят друг другу. Интересу к индивидуальному нарушителю противостоит интерес к собственности и зависящему от нее социальному порядку. Интерес к изменению условий, которые воспитывают нарушителя, противопоставлен интересу, отождествленному с на­шим положением в обществе, как оно устроено в данный момент, и сожалению по поводу дополнительных обязанностей, которые прежде не признавались или не принимались.

Но подлинная попытка разобраться в реальной проблеме приносит некие пробные реконструкции, которые пробуждают новые интересы и эмоциональные ценности. Таковыми являются интересы к лучшим жилищным условиям, к более адекватному школьному обучению, к устройству игровых площадок и неболь­ших парков, к контролю за детским трудом и к профессионально­му обучению, к улучшению санитарии и гигиены, а также к устройству общественных и социальных центров. Вместо эмоциональной сплоченности, объединяющей нас всех против преступника, появляется скопление разнообразных интересов, не связанных между собой в прошлом, которое не только придает нарушителю новое значение, но и приносит чувство развития и достижения. Эта реконструктивная установка предлагает совокупный интерес, приходящий вместе с переплетающимися разносторонними ценностями. Открытие, что туберкулез, алкого­лизм, безработица, школьное отставание, подростковая преступ­ность среди других социальных зол достигают своего наивысшего уровня в одних и тех же зонах, не только пробуждает присущий нам интерес к одолению каждого из этих зол в отдельности, но и конституирует какой-то определенный объект, объект человече­ского несчастья, фокусирующий наши усилия, а также выстраива­ет какой-то конкретный объект человеческого благополучия, которое есть некий комплекс ценностей. Такая организация усилий взращивает индивида или самость с новым содержанием характера,— самость, которая действенна постольку, поскольку импульсы, побуждающие к поведению, организованы вокруг некоторого четко определенного объекта.

Интересно сравнить эту самость с той, которая откликается на призыв общества к защите его и его институтов. Господствующая эмоциональная окраска последней проявляется в общегрупповом противостоянии общему врагу. Осознание других в этом случае лишено тех инстинктивных противопоставлений, которые — в са­мых разнообразных формах — пробуждает в нас уже одно только присутствие других. Это могут быть лишь легкое соперничество и различия во мнениях, в социальной установке и в положении или просто осторожность, которую все мы сохраняем в отношении тех, кто нас окружает. В общем процессе они могут исчезнуть. Их исчезновение означает устранение сопротивления и трений и добавляет выражению одного из наиболее мощных человеческих импульсов радостное возбуждение и энтузиазм. Результатом является определенное возрастание самости, в ходе которого человек чувствует свое единение с любым другим членом группы. Это не самосознание, которое исходит из противопоставления одной самости другим. В некотором смысле человек теряет себя в недрах группы и может получить такую установку, с которой он претерпит страдание и смерть за общее дело. Действительно, война устраняет из установки враждебности сдерживающие тенденции, но одновременно оживляет и мобилизует установку самоутверждения самости, которая слита со всеми другими самостями в обществе. Запрет на самоутверждение, несущий с собой осознание интересов других индивидов группы, к которой человек принадлежит, исчезает, когда это утверждение направляется против какого-то объекта общей враждебности или неприязни. Даже в мирное время мы ощущаем в себе, как правило, совсем слабое, если вообще хоть какое-нибудь, неодобре­ние надменности по отношению к людям другой национальности, и национальный самообман и принижение достижений других народов могут оказаться прямо-таки добродетелями.

Та же тенденция в разной степени проявляется и среди тех, кто объединяется против преступника или против партийного врага. Установки различия и противостояния между членами общества или группы временно отменяются или предоставляется большая свобода для самоутверждения, направленного против врага. Эти переживания пронизывают мощные эмоции, которые могут послужить для временной оценки того, что стоит за обществом в целом, по сравнению с интересами индивида, который ему противопоставлен. Эти переживания, однако, служат лишь тому, чтобы именно противопоставить значительность того, что стоит за группой, и жалкое первородство индивида, который отсекает себя от нее.

То, за что мы сражаемся, что мы все защищаем, что мы все утверждаем против клеветника, в определенной мере присуждает каждому наследие всех, тогда как находиться вне общества — значит быть обездоленным Исавом, вызывающим всеобщую ненависть. Самоутверждение, направленное против общего врага, подавляя противостояния индивидов внутри группы и, таким образом, отождествляя их всех в некоем общем усилии, есть в конечном счете самоутверждение сражения, в котором каждая из противостоящих самостей стремится к уничтожению другой и, поступая подобным образом, ставит своей целью собственное выживание и уничтожение других. Я знаю, что целями войн часто были какие-то идеалы, по крайней мере в сознании множества их участников; что сражения поэтому велись ради уничтожения не столько сражающихся, сколько какого-либо вредного института, например рабства; что многие вели кровавые войны за свободу и волю.

Однако все поборники вещей такого рода никогда не отождествляли собственные интересы с декларируемыми идеала­ми. Сражение необходимо для выживания правой партии и погибели неправой. Перед лицом врага мы достигаем конечной формы самоутверждения, будь то патриотическая национальная самость, партийная или схизматическая самость, институциональ­ная самость или просто самость рукопашной схватки. Это такая самость, существование которой призывает к поражению, покоре­нию и уничтожению врага. Это самость, которая находит свое выражение в живой сосредоточенной деятельности, протекающей в соответствующих условиях самого насильственного характера. Инстинкт враждебности, обеспечивающий эту самость структурой, когда он полностью пробуждается и вступает в соперничество с другими мощными человеческими комплексами поведения, связанными с инстинктами пола, голода, родительства и облада­ния, оказывается сильнее всех. Он также приносит с собой стимул к более легкой и — до поры до времени — более полной социализации, чем это в силах осуществить любая другая инстинктивная организация. Никакой иной мотив не объединяет людей с такой же легкостью, как наличие общего врага, в то время как общая цель инстинктов пола, обладания или голода приводит к мгновенному противостоянию; и даже общая цель родительского инстинкта может быть источником ревности.

Социализирующий механизм общей враждебности отмечен, как я указал выше, определенными изъянами. Поскольку он является господствующим инстинктом, он не организует другие инстинкты вокруг своей цели. Он подавляет их или временно приостанавли­вает их действие. Если сама враждебность может быть составляю­щей любого инстинкта, поскольку все они предполагают противо­стояния, нет никакого другого инстинктивного действия человече­ской самости, которое являлось бы составляющей непосред­ственно инстинктивного процесса сражения, в то время как борьба с каким-либо противником играет важную роль в осуществлении любой другой инстинктивной деятельности. В результате те, кто вместе сражается против общих врагов, инстинктивно склонны игнорировать другие социальные деятельности, в рамках которых естественно возникают противостояния между вовлеченными в них индивидами.

Именно это временное освобождение от социальных трений, которые присущи всем другим кооперативным деятельностям, и ответственно в значительной мере за эмоциональные всплески патриотизма, плебейского сознания и крайности партийной борьбы, так же как и за удовольствие от злобного раздувания сплетен и скандалов. Кроме того, в осуществлении этого инстинкта успех предполагает торжество самости над врагом. Высшая точка процесса — поражение определенных лиц и победа других. Цель принимает форму этого чувства возрастания самости и уверенности, которое приходит с сознанием этой самостью своего превосходства над другими. Внимание направляется на положение, которое эта самость занимает относительно других.

Затронутые здесь ценности — это ценности, которые могут быть выражены только в терминах интересов и отношений самости в ее отличии от других. С точки зрения одной группы антагонистов их победа есть победа эффективной цивилизации, в то время как другая рассматривает свою победу как победу либеральных идей. От Тамерланов, которые оставляют после себя пустыню и называ­ют ее миром, до воителей-идеалистов, сражающихся и умирающих за идеи, победа означает выживание одной группы лиц и уничто­жение других, а идеи и идеалы, за которые идет спор, неизбежно должны олицетворяться, чтобы появиться на полях сражений, возникающих из враждебного инстинкта. Война, какой бы она ни была — физической, экономической или политической,— предпо­лагает уничтожение физического, экономического или политиче­ского противника. Можно ограничить действие этого инстинкта определенными пределами и областями. В боксерских поединках, как и в старинных турнирах, уничтожение врага церемониально приостанавливается на определенной стадии боя. В футбольной встрече потерпевшая поражение команда оставляет поле победи­телю. Успешная конкуренция в наиболее острой своей форме устраняет конкурента. Победитель по результатам голосования вытесняет противника из сферы политического управления. Если борьба может быть a'outrance 5 внутри любой сферы и предполага­ет устранение врага из этой сферы, инстинкт враждебности имеет эту силу объединения и слияния соперничающих групп, но так как победа есть цель сражения и это победа одной партии над другой, предметы спора должны постигаться в терминах победителя и побежденного.

5 Беспощадной.— Прим. перев.

 

Другие типы социальной организации, вырастающие из других инстинктов — обладания, голода или родительства,— предполага­ют цели, которые не отождествляются как таковые с самостями, противостоящими другим самостям, хотя объекты, на которые направлены эти инстинктивные деятельности, могут быть поводом для проявления враждебного инстинкта. Социальные организа­ции, которые вырастают вокруг этих объектов, в значительной степени обязаны своим существованием механизмам сдерживания враждебного импульса, приводимым в действие другими группами импульсов, которые пробуждаются в тех же ситуациях. Обладание каким-то желанным объектом одним индивидом в семье или родовой группе есть повод для других членов группы напасть на него, но то, что он является членом группы, есть стимул для таких семейных и родовых откликов, которые препятствуют нападению. Это может быть подавление, которое просто приглушает продол­жающие тлеть антагонизмы, но можно встретить и такую социальную реорганизацию, при которой враждебности предо­ставляется некая функция, находящаяся под социальным контро­лем, как это имеет место в партийных, политических и экономиче­ских спорах, в которых определенные — партийная политическая и экономическая — самости вытесняются из данной области, оставляя ее другим, которые и осуществляют социальную деятельность. Здесь соперничество ограничивается, и в результате наиболее серьезное из зол — войны — предотвращается, тогда как соперничество сохраняет значение по крайней мере фактора приблизительного отбора. Соперничество рассматривается в неко­торой степени с точки зрения его социальной функции, а не просто как средство устранения врага.

По мере того как сфера конструктивной социальной деятельно­сти расширяется, сфера действия враждебного импульса в его инстинктивной форме сужается. Но это не означает, что реакции, образующие этот импульс, или инстинкт, прекратили функциони­ровать. Это означает, что импульс прекращает быть попыткой избавиться от раздражающего объекта, нанося ему ущерб или разрушая его, т. е. попыткой, направленной против другого социального существа, способного страдать и умереть — физиче­ски, экономически или политически,— подобного ему самому. Он становится попыткой справиться в сотрудничестве с другими импульсами с конкретной ситуацией путем устранения существую­щих препятствий. Можно сказать, что он сражается против своих трудностей. Сила изначального импульса не утрачена, но его целью теперь является не уничтожение какого-то лица, а такая социальная реконструкция, при которой могут найти свое полное и ничем не нарушаемое выражение более глубокие виды социальной деятельности. Энергия, выражавшаяся прежде в со­жжении ведьм, которых считали причиной чумы и напастей, расходуется теперь на медицинские исследования и совершенство­вание санитарии, и ее все еще можно назвать борьбой с болезнью.

Во всех этих переменах наблюдается смещение интереса с врага на реконструкцию социальных условий. Самоутверждение солдата и завоевателя становится самоутверждением конкурента в промышленной, деловой или политической сферах, само­утверждением реформатора, администратора, врача или другого социального функционера. Показатель успеха подобной самости зависит от изменения и построения социальных условий, которые и делают эту самость возможной, а не от завоевания и уничтоже­ния других самостей. Ее эмоции — это не эмоции массового сознания, основанного на подавлении индивидуальностей; они вырастают из совокупного интереса самых разнообразных пред­приятий, нацеленных на общую задачу социальной рекон­струкции. Реализовать подобного индивида и его социальную организацию сложнее; они подвержены значительно большим трениям, чем те, что вырастают из войн. Их эмоциональное содержание может и не быть столь же живым, но они являются единственным лекарством от войн и принимают тот вызов, который продолжающееся существование войн в человеческом обществе бросило человеческому разуму.

 

Дж. Морено. Социометрия 1

1 Публикуемый материал представляет собой три статьи из сборника. Moreno J. L. Sociometry, Experimental Method and the Science of Society. An Approach to a New Political Orientation. N. Y., 1951.

Русск.    перев.:    Морено    Дж.    Л.    Социометрия.    Экспериментальный    метод и наука об обществе.  Подход к новой политической ориентации / Пер. с англ.

B.  М. Корзинкина. Редакция перевода и предисловие М. Ш. Бахитова. М., 1958. C.  48—63, 178—188, 215—229.

Социометрия и другие социальные науки (1937)

Изучение структуры человеческого общества

Религиозные, экономические, технологические и политические системы до сих пор строились при молчаливом признании того факта, что они могут быть адекватными и прилагаться к человече­скому обществу без точного и детального знания его структуры. Повторные неудачи целого ряда убедительных и гуманных мер и доктрин привели к убеждению,что тщательное изучение социальной структуры является единственным средством, которое может излечить болезни общества. Социометрия — относительно новая наука, постепенно развивающаяся со времен мировой войны 1914—1918 годов, ставит себе целью объективное определе­ние основных структур человеческих обществ.

С точки зрения медицинской социологии важно знать действи­тельную структуру человеческого общества в данный момент. Трудности на пути к такому знанию огромны и нелегко преодоле­ваются. Эти трудности в основном могут быть распределены по трем категориям: огромное количество людей, необходимость добиться полноценного участия испытуемых, необходимость длительных и повторных исследований. Эти трудности будут рассмотрены более детально, так же как и шаги, предпринятые до сих пор в развитии социометрической техники для их преодоления.

Во-первых, человеческое общество состоит приблизительно из двух миллиардов индивидуумов. Количество взаимоотношений между этими индивидуумами, причем каждое отношение в той или иной, хотя и незначительной, степени влияет на всю мировую ситуацию, должно достичь астрономической цифры. Учитывая это, социометрия начинает свои полевые исследования с малых участков человеческого общества, спонтанных группировок людей, групп лиц различного возраста, групп одного пола, разных полов, учрежденческих и промышленных коллективов. До настоящего времени различные группы и коллективы с общим числом членов свыше десяти тысяч человек подверглись социометрическим тестам.  Накопилось значительное количество социометрических данных. Мы, однако, не должны забывать о том, что, как бы ни увеличились наши знания с течением времени и как бы точны ни были наши социометрические данные о некоторых участках человеческого общества, нет никаких выводов, которые могут «автоматически» переноситься с одного участка на другой, и никакие заключения не могут быть «автоматически» сделаны относительно той же самой группы в разное время. Каждая часть человеческого общества должна всегда рассматриваться в ее конкретности.

Во-вторых, так как нам приходится рассматривать каждого индивидуума конкретно, а не в качестве символа, и каждое из его отношений к другому лицу или лицам конкретно, а не символично, мы не можем достичь полного знания, если только каждый индивидуум не будет спонтанно участвовать в раскрытии этих отношений в полную меру своих сил. Задача состоит в том, как добиться от каждого человека максимального спонтанного участия. Это участие даст в результате психологическую геогра­фию человеческого общества, соответствующую физической географии мира. Социометрия пыталась добиться такого участия, включив в качестве неотъемлемой части процедуры какой-нибудь важный аспект реальной социальной ситуации, стоящей перед членами коллектива в данный момент. Это стало возможным благодаря тому, что изменился и расширился статус участника-наблюдателя и исследователя, превративший его во вспомогатель­ное е^о данного индивидуума и всех других индивидуумов коллектива. Иначе говоря, он, насколько возможно, отождествля­ет себя с целями, к которым стремится каждый индивидуум, и пытается помочь ему в их достижении. Этот шаг был предпринят после тщательного рассмотрения фактора спонтанности в соци­альных ситуациях. Общее определение телесных и духовных нужд недостаточно. Каждое моментальное реальное положение индиви­дуума в коллективе так неповторимо, что, прежде чем делать выводы, нужно знать структуру, окружающую его и давящую на него в этот момент.

В-третьих, поскольку нам нужно знать действительную структу­ру человеческого общества не только в данный момент, но также в его будущем развитии, мы должны рассчитывать на максималь­ное спонтанное участие каждого индивидуума и в будущем. Задача состоит в том, как заставить людей участвовать в процедуре с максимальной спонтанностью неоднократно и регу­лярно, а не от случая к случаю. Эту трудность можно преодолеть, приспособив процедуру к управлению коллективом. Если спонтан­ное влечение в отношении объединения с другими людьми или влечение к предметам и ценностям официально и постоянно поощряются соответствующими учреждениями коллектива, проце­дуру можно повторить в любое время. И проникновение в структуру коллектива, по мере того как она развивается во времени и пространстве, становится более доступным.

При   изучении   структуры   человеческого   общества   первым шагом было определить и разработать социометрические процеду­ры, которые помогли бы преодолеть трудности, описанные выше. Социометрические процедуры пытаются обнажить основные структуры в обществе, выявляя симпатии, влечения и отвращения, существующие в отношениях лиц к лицам и лиц к предметам.

Типы социометрических процедур

Каждый тип процедур, перечисленных ниже, может применять­ся к любой группе независимо от уровня развития ее членов. Если применяемая процедура по форме ниже того уровня, который требуется для данной социальной структуры, результаты отразят неполную «инфраструктуру» данного коллектива. Адекватная социометрическая процедура должна точно соответствовать по сложности предполагаемой социальной структуре измеряемого коллектива.

Один тип процедуры имеет целью вскрыть социальную структуру между индивидуумами путем простой записи их движения и положения в пространстве по отношению друг к другу. Эта процедура записи примитивных движений была применена в группе младенцев. При их уровне развития нельзя было применить успешно более сложную технику. Эта процедура вскрыла структуру, развивающуюся у ряда младенцев, между младенцами и ухаживающим персоналом и между младенцами и предметами, их окружающими в определенном пространстве, комнате. На ранней стадии развития физическая и социальная структуры пространства перекрещиваются друг с другом и со­ответствуют друг другу. На определенной точке развития структура взаимоотношений начинает все больше и больше отличаться от физической структуры групп, и с этого момента социальное пространство в своей зачаточной форме отличается от физического пространства. В этом случае социограмма представ­ляет собой диаграмму положений и движений. Когда ребенок начинает ходить, возникает более развитая структура. Дети теперь могут направляться к лицу, которое им нравится, или удаляться от лица, которое им не нравится; направляться к предмету, который они хотят, или от предмета, которого они желают избежать. Фактор невербального спонтанного участия начинает оказывать более определенное влияние на структуру.

Другой вид процедуры применяется в группах маленьких детей, которые до и после того, как они научились ходить, могут разумно пользоваться простыми словесными символами. Фактор простого «участия» субъекта становится более сложным. Субъект может выбрать или отвергнуть предмет или лицо, не делая никаких физических движений. Процедуры все больше усложня­ются, когда при установлении контакта дети подвергаются влиянию физических или социальных свойств других людей: пола, расы, социального положения и т. д. Фактор дифференцированно­го объединения означает новую тенденцию в развитии структуры.

До этого момента в ней выделялись и занимали определенную позицию только индивидуумы. Теперь же выделяются объедине­ния индивидуумов и эти объединения занимают позицию группы. По мере того как развивается общество индивидуумов, количество критериев, на основе которых образованы или могут быть образованы объединения, значительно увеличивается. Чем более многочисленны и сложны критерии, тем сложнее становится социальная структура коллектива.

Это небольшое количество примеров ясно показывает, что социометрическая процедура не является застывшим рядом правил, что она изменяется и приспосабливается к любой групповой ситуации по мере того, как таковая возникает. Социометрическая процедура должна соответствовать потенци­альным возможностям субъектов в данный момент так, чтобы побудить их на максимальное спонтанное участие и максимум экспрессивности. Если социометрическая процедура не соответ­ствует структуре коллектива в данный момент, мы можем получить только ограниченное или искаженное представление о ней.

Участник-наблюдатель в социальной лаборатории, соответ­ствующий научному наблюдателю в физической или биологиче­ской лаборатории, претерпевает глубокие изменения. Наблюдение движений и свободного объединения индивидуумов является ценным добавочным материалом, если известна основная структу­ра. Но как может наблюдатель узнать что-нибудь об основной структуре коллектива, насчитывающего тысячу человек, если он пытается стать интимным товарищем каждого индивидуума в одно и то же время, участником каждой роли, которую тот играет в коллективе? Он не может наблюдать их, как наблюдают небесные тела, а затем составлять диаграммы их движений и реакций. Он упустит сущность ситуаций, если будет играть роль ученого-разведчика. Процедура должна носить открытый и явный характер. Члены коллектива должны стать в какой-то мере участниками проекта. Степень участия является минимальной, когда члены группы согласны только отвечать на вопросы относительно друг друга. Любое исследование, которое пытается с менее возможным максимальным участием членов группы вскрыть чувства, которые они питают по отношению друг к другу, является только приблизительно социометрическим. Приблизи­тельно социометрические или диагностические процедуры весьма ценны на данном этапе развития социометрии. Они могут применяться в широких масштабах и, не выходя за определенные пределы, не причиняют неудобства участникам. Однако данные, полученные в приблизительно социометрических исследованиях, основаны на недостаточном стимулировании участников, которые не полностью выражают свои чувства. В приблизительно социометрических ситуациях участники редко действуют спонтан­но. Разминка затягивается. Если спросить индивидуума, кто ваши друзья в городе, он  может не назвать одно или два, наиболее важных в его социальном атоме лица, к которым он питает нечто вроде тайной дружбы и о которых он не хочет, чтобы знали.

Социометрист не отказывается от метода наблюдения группы, от изучения групповой формации извне. Однако это становится лишь частью более общей техники социометрической процедуры. Фактически социометрическая процедура является и действенной и наблюдательной в одно и то же время. Опытный социометрист будет постоянно собирать дополнительные данные экспериментов и наблюдений,— данные, которые могут быть существенным дополнением к его знанию изнутри социальной структуры группы в данный момент. Наблюдательные и статистические исследова­ния, дополняющие и углубляющие анализ структуры, могут вытекать из социометрической процедуры.

Переход от приблизительно социометрических к основным социометрическим процедурам зависит от методов создания стимула для более адекватного участия наблюдаемых. Если участ­нику-наблюдателю удается стать все меньше и меньше наблюда­телем и все больше помощником и советчиком каждого индивиду­ума в группе в отношении его нужд и интересов, наблюдатель претерпевает изменения: из наблюдателя он превращается во вспомогательное лицо. Наблюдаемые лица, вместо того чтобы более или менее неохотно отвечать на вопросы относительно себя и других, становятся явными участниками проекта. Проект становится коллективным делом. Наблюдаемые становятся уча­стниками и наблюдателями как своих, так и чужих проблем. Они становятся основными участниками в социометрическом исследо­вании. Они знают, что чем яснее и точнее они выражают свои желания, будь то в отношении партнеров по игре, соседей за обеденным столом, соседей по дому или коллег по фабрике, тем больше у них шансов занять положение в группе, которое больше всего соответствует их вожделениям и желаниям.

Первым решающим шагом в развитии социометрии было вскрытие действительной организации группы. Вторым решающим шагом было применение субъективных приемов при определении этой организации. Третьим решающим шагом был метод, который придавал наивысшую степень объективности субъективным терми­нам благодаря функции вспомогательного ego. Четвертым решаю­щим шагом было рассмотрение критерия (нужды, ценности, цели и т. д.), на основе которого складывается данная структура. Истинная организация группы может быть выявлена, если тест построен так, что он соответствует критерию, вокруг которого сложилась группа. Например, если мы хотим определить структу­ру рабочей группы, критерием будет являться отношение ее членов в качестве рабочих на фабрике, а не ответ на вопрос, с кем бы им хотелось пойти завтракать. Мы, следовательно, различаем существенный и вспомогательный критерии. Сложные группы часто формируются на основе нескольких существенных критери­ев. Если тест является приблизительно социометрическим или неадекватным, тогда он дает вместо действительной организации группы    ее    искаженную,    менее   дифференцированную   форму, инфра-уровень ее структуры.

В работе социометриста можно различать несколько подходов:

1)            исследовательская   процедура,   изучающая   организацию группы;

2)            диагностирующая процедура, классифицирующая положе­ние в группе и положение групп в коллективе;

3)            терапевтическая   и   политическая   процедура,   ставящая целью помочь индивидууму или группам лучше приспособиться к коллективу, и наконец,

4)            полная социометрическая процедура, являющаяся синтезом

 

всех этих стадий и превращающая их в одну - единую операцию, в    которой    одна    процедура   зависит   от   другой.    Последняя процедура является также наиболее научной. Она  не является более научной из-за того, что она более практична, скорее, она более практична из-за того, что она более точна научно.

Оформление и изучение социометрических данных

Результаты, полученные при применении социометрической процедуры от каждого индивидуума, как бы спонтанны и важны они ни оказались, являются только предварительным материалом, а не социометрическими фактами. Нам надо сперва представить себе, как эти результаты связаны друг с другом. У астронома имеется вселенная звезд и других небесных тел, которая обозримо раскинулась в пространстве. География этих тел дана заранее. Социометрист находится в парадоксальной ситуации. Ему прихо­дится строить и составлять план своей вселенной, прежде чем он может приступить к ее изучению. Был разработан способ составления плана — социограмма, которая, как это и должно быть, является большим, чем просто методом оформления материала. Прежде всего это метод изучения. Он делает возможным изучение социометрических фактов. Соответствующее положение каждого индивидуума и все взаимоотношения между индивидуумами могут быть отражены на социограмме. В настоя­щее время это единственно доступная схема, которая обеспечива­ет структуральный анализ коллектива.

Схема социальной вселенной необозрима для нас. Она становится обозримой путем нанесения на карту. Следовательно, социометрическая карта бывает тем полезнее, чем тщательнее и достовернее она отображает открываемые отношения. Так как важна каждая деталь, необходимо самое тщательное отображе­ние. Проблема заключается не только в том, чтобы отобразить данные самым простым и кратким способом, но чтобы отобразить отношения так, чтобы их можно было изучать.

Были разработаны многочисленные типы социограмм. Общим для них является то, что они отображают систему социальной структуры, а также положение каждого индивидуума внутри этой структуры.

Один тип социограммы показывает развитие социальных конфигураций во времени и пространстве. Другие типы соци-ограмм дают моментальную и преходящую картину группы. Поскольку техника нанесения на карту является методом исследования, социограммы разработаны таким образом, чтобы дать возможноть выбрать из первичного плана коллектива мелкие части, перерисовать их и изучать их, так сказать, под микроско­пом. Другой тип деривативной, или вторичной, социограммы получается, если мы выделим из плана коллектива большие структуры по их функциональному значению, например психоло­гические сети. Карты сетей показывают, что на основе первичных социограмм мы можем разработать карты, которые позволят нам исследовать обширные географические области.

Концепции и открытия

Социометрия фактически возникла, как только мы оказались в состоянии изучать одновременно и социальную структуру в целом, и ее составные части. Это было невозможно, пока проблема индивидуума, а также связи индивидуума и его приспособления к группе оставались все еще нерешенными. Как только социальная структура возникла во всей своей целостности, стало возможно изучать ее малейшие детали. Таким образом, мы смогли описывать социометрические факты (описательная социо­метрия) и рассматривать функции специфических структур, влияние одних частей на другие (динамическая социометрия).

Рассматривая социальную структуру какого-нибудь коллекти­ва как целое, связанное с определенной местностью, с опреде­ленным географическим положением, например город, наполнен­ный домами, школами, мастерскими, а также взаимоотношения между жителями в этой ситуации, мы пришли к концепции психологической географии коллектива. Рассматривая в деталях структуру коллектива, мы видим конкретное положение каждого индивидуума в ней, а также то, что ядро отношений вокруг каждого индивидуума является более плотным вокруг некоторых индивидуумов и более «тонким» вокруг других. Это ядро отношений является наименьшей социальной структурой в коллек­тиве, социальным атомом. С точки зрения описательной социо­метрии социальный атом — факт, а не концепция, так же как в анатомии система кровообращения, например, является в пер­вую очередь описательным фактом. Это стало концепцией, как только изучение развития социальных атомов подсказало, что они выполняют важную функцию в образовании человеческого общества.

В то время как некоторые части этих социальных атомов, по-видимому, остаются невскрытыми между участвующими индиви­дуумами, некоторые другие части объединяются с частями иных социальных атомов, образуя сложные цепи взаимоотношений, которые согласно терминологии описательной социометрии называются психологическими сетями. Чем старше и шире сеть, тем менее значительным, по-видимому, является индивидуальный вклад в нее. С точки зрения динамической социометрии эти сети обладают функцией создания социальной традиции и обще­ственного мнения.

Иначе следует описывать и в действительности труднее описать процесс, который привлекает индивидуумов друг к другу или который отталкивает их друг от друга. Это поток чувств, из которого, по-видимому, состоят социальный атом и сети. Этот процесс можно рассматривать как теле. Мы привыкли к мысли, что чувства возникают внутри организма индивидуума и что они в большей или меньшей степени связаны с людьми или вещами из непосредственного окружения. Мы привыкли думать, что эти конгломераты чувств возникают исключительно в организме индивидуума, в одной из его частей или в организме как целом, а также что физические и психические состояния после возникно­вения остаются навсегда внутри этого организма. Эмоциональное отношение к лицу или предмету называется привязанностью, или фиксацией. Но эти привязанности, или фиксации, рассматрива­лись как чисто индивидуальные свойства. Это соответствовало материалистической концепции индивидуального организма как целого и — мы можем, пожалуй, сказать — соответствовало независимости его микрокосма.

Гипотеза, что чувства, эмоции или идеи могут «составлять» организм или «возникать» в нем, по-видимому, несовместима с этой концепцией, а утверждения парапсихологии были легко опровергнуты, так как не подтверждались научными данными. Утверждение о коллективном единстве народа выглядит ро­мантичным и мистическим. Сопротивление всякой попытке нарушить священное единство индивидуума коренится, с одной стороны, в идее, что чувства, эмоции, идеи должны покоиться в какой-то структуре, внутри которой они могут возникать или исчезать и внутри которой они могут функционировать или должны заглохнуть. Эти чувства, эмоции и идеи «оставляют» организм. Куда же они тогда исчезают?

Когда мы обнаружили, что социальные атомы и сети имеют постоянную структуру и что они развиваются в определенном порядке, мы получили внеиндивидуальные структуры, и, вероятно, будет открыто еще много подобных структур. В данных структу­рах заключен этот эмоциональный поток. Но тут возникают новые трудности. Пока мы (в качестве вспомогательного едо) получали от каждого индивидуума результаты и материал, который нам был нужен, мы были склонны благодаря нашей близости к индивидуу­му рассматривать теле как исходящее от него по направлению к другим индивидуумам и предметам. Это, конечно, правильно в индивидуально-психологическом плане на предварительной стадии социометрического исследования. Но как только мы перенесли эти реакции в социометрический план и изучали их не в отдельности, а в их взаимоотношении, важные методологические основания заставили нас рассматривать это текущее чувство — теле — как межличную, или, более точно, социометрическую, структуру. Проецированные чувства бессмысленны с социометри­ческой точки зрения, они требуют дополнения в виде «ретроецированных» чувств, по крайней мере в потенции. Одна часть не существует без другой — это континуум. В настоящее время нам нужно предположить, пока дальнейшие данные не заставят нас изменить и уточнить эту концепцию, что какой-то реальный процесс в жизненной ситуации одного лица чувствителен и соответствует какому-то реальному процессу жизненной ситуа­ции другого лица и что имеется большое количество положитель­ных и отрицательных степеней в этой межличной чувствительно­сти. Теле между любыми двумя индивидуумами может быть потенциальным. Оно может стать активным,только когда эти индивидуумы приблизятся друг к другу или если произойдет соприкосновение их чувств и идей на расстоянии через какие-то каналы, например сети. Эти действия на расстоянии, или теле­эффекты, оказались сложными социометрическими структурами, порождаемыми длинным рядом индивидуумов — каждый с различной степенью чувствительности к тому же самому теле: от полного безразличия до максимальной реакции.

Таким образом, социальный атом состоит из многочисленных телеструктур. В свою очередь социальные атомы являются частями более обширной системы психологических сетей, которые связывают или разделяют большие группы индивидуумов в зави­симости от их телеотношений. Психологические сети являются частями еще более крупной единицы психологической географии — коллектива. Коллектив в свою очередь является частью наиболее крупной конфигурации, психологической тотальности самого человеческого общества.

Стратегическая роль социометрии среди других социальных наук

 

Нельзя получить полное представление о значении социо­метрии для других социальных наук, если мы не проанализируем некоторые наиболее характерные черты ее развития за последние годы. Одна линия развития является марксистской и была в особенности разработана Дьёрдем Лукачем и Карлом Маннгеймом. Социальная философия этих ученых изобилует догадками, близкими к социометрии. Они подчеркивают существование социальных классов, а также зависимость идеологии от социаль­ной структуры. Они упоминают о позиции индивидуумов в их группе и о социальной динамике, возникающей в результате изменения положения групп в коллективе. Но дискуссия ведется в диалектическом и символическом планах, оставляя читателя под впечатлением, что авторы хорошо и глубоко знают социальные и психологические структуры, которые они описывают. Они описывают социальные и психологические процессы, которые, как предполагают, происходят в крупных группах населения. Широкие обобщения, заимствованные из чтения социальных и психологиче­ских трудов, пронизывают их собственные труды. Эти широкие обобщения способствуют псевдототалистическим взглядам на социальную вселенную. Основная социальная и психологическая структура группы остается мифологическим продуктом их собст­венных умов, мифом, который является таким же препятствием для перехода от старого к новому социальному порядку, каким являлся товарный фетиш до того, как Маркс подверг его анализу. Диалектические и политические тоталитаристы зашли в тупик. Истинный прогресс политической теории не может кристаллизо­ваться, пока не получено более конкретное социометрическое знание основной структуры групп.

Нельзя полностью понять экономическую ситуацию в группе и то динамическое влияние, которое она оказывает на социальную и психологическую структуру группы, если мы не знаем социальную и психологическую ситуацию в данной группе и если мы не изучим то динамическое влияние, которое эти ситуации оказывают на экономическую ситуацию. На самом деле с точки зрения социометрии экономический критерий является только одним из критериев, вокруг которого образуется социальная структура. Социометрический метод является синтетической процедурой, которая при ее применении выявляет все фактиче­ские отношения независимо от того, будут ли они экономического, социологического, психологического или биологического про­исхождения. Эта процедура проводится как единая операция, но результаты ее многообразны. Она обеспечивает знание действи­тельной и социальной структуры в отношении каждого критерия, динамически связанного с ней, она дает возможность классифици­ровать психологический, социальный и экономический статус населения, произведший эту структуру, и своевременно выявить психологические, социальные и экономические изменения в стату­се данной группы населения. Знание социальной структуры обеспечивает конкретную базу для рационального социального действия. Это не должно удивлять даже самых ярых привержен­цев старых диалектических методов. Пока ясно, что единственно важным является знание структуры экономики, все другие структуральные формации внутри общества могут рассматривать­ся лишь в общем, и мы лишь приблизительно можем установить, насколько экономические причины определяют их. Единственное, что кажется необходимым, — это экономический анализ каждой реально существующей группы. С тех пор как была разработана более широкая социометрическая техника социального анализа, направленного на самую основу социальной структуры, появилась возможность для новой линии развития. С социометрической точки зрения тотализм неомарксистов выглядит таким же реальным, как тотализм Гегеля для Маркса. По сравнению с elan (порывом) тоталистических школ мышления усилия социометрии могут показаться узкими. Вместо анализа социальных классов, состоящих из миллионов людей, мы занимаемся тщательным анализом небольших групп. Это отход от социальной вселенной к ее атомарной структуре. С течением времени путем совместных усилий многих исследователей будет снова получена тотальная картина человеческого общества, но она будет лучше обоснована. Это может показаться глубоким падением после подобного диалектического зазнайства. Но это стратегический отход к боль­шей объективности.

Другой вид символизма возникает из других линий развития, которые занимаются главным образом психологической теорией. Иллюстрацией данной тенденции может служить недавняя фаза развития школы гештальтистов. Ж. Ф. Браун и Курт Левин дали схемы социальных структур и социальных барьеров, которые никто еще не изучил эмпирически. Умозрительная схема может быть так же вредной для развития молодой и ищущей путей экспери­ментальной науки, как и политическая схема. Имеется много звеньев в цепи межличностных отношений, которые нельзя отгадать. Они требуют конкретного исследования в самой группе. Нас интересуют здесь не результаты исследования, например, соответствует ли исследование возможным фактическим отноше­ниям или нет, нас интересует контраст между эмпирическим и символическим методами процедуры. Мы поняли во время социометрической работы, как недостоверны наши самые удачные догадки в отношении социальной структуры, поэтому мы предпо­читаем, чтобы наши концепции возникали и развивались с разви­тием эксперимента, и мы не берем их готовыми из любого априорного или несоциометрического источника.

Степень социометрического сознания

Лучшим доказательством вреда, причиняемого любым видом символической концепции социальной структуры, служит непо­средственное занятие решающим экспериментом, состоящим в том, что исследователь вступает в группу, как бы велика или мала она ни была, с целью применить к ней социометрические процедуры. Применение социометрической процедуры даже к очень маленькому коллективу — это весьма деликатная психоло­гическая проблема. Психологическая проблема тем труднее, чем сложнее и дифференцированнее коллектив. При первом взгляде исследователь будет склонен преуменьшить трудности. Нужно приветствовать социометрические процедуры, поскольку они помогают нам обнаружить и понять основную структуру группы. Но не всегда так бывает. Они встречают сопротивление со стороны одних и даже враждебность со стороны других. Следовательно, нужно тщательно подготовить группу, прежде чем подвергнуть ее тестированию.

Социометрическая техника должна быть построена в соответ­ствии с подготовленностью данного населения к социометрической группировке и соответствовать его зрелости и отношению к тесту, которое может изменяться в различные моменты. Психологиче­ский статус индивидуумов может быть назван уровнем их социометрического сознания. Их сопротивление социометрическим процедурам часто вызывается ограниченностью их психологии и образования. Для исследователя важно рассмотреть эти трудности по очереди и преодолеть их. Первая трудность, с которой обычно встречаешься, — это невежество в отношении того, чем является социометрическая процедура. Подробное и ясное объяснение, вначале, может быть, в малых и интимных группах, а затем на городском собрании, если это необходимо, весьма полезно. Это выявит все недоразумения по отношению к социометрической процедуре в открытой дискуссии. Обычная реакция — это понимание того, что в группе существуют многочисленные социальные и психологические процессы, которые избежали демократической интеграции. Другой реакцией явля­ются сопротивление и страх не столько перед самой процедурой, как перед ее последствиями для членов группы. Эти и другие реакции определяют уровень социометрического сознания группы. Они также определяют нужный объем и характер подготовки членов группы до применения процедуры.

Во время процедуры мы можем узнать из спонтанных ответов участников кое-что относительно причин, вызвавших их опасения и сопротивление. В одном из коллективов, подвергнутых тестиро­ванию, некоторые индивидуумы производили выбор и обосновали его без всякого колебания; другие долго колебались, прежде чем совершить выбор, а один или два индивидуума полностью отказались принять участие. После того как данные теста были применены к группе, один часто выбираемый индивидуум был очень недоволен. Он не получил в качестве соседа того человека, с которым они оба взаимно выбрали друг друга в первом туре. Прошли недели, прежде чем его недовольство исчезло. Однажды он сказал с улыбкой, что ему нравится сосед, которого он сейчас имеет, и он ни за что не переменил бы его на свой первоначальный выбор в первом туре, даже если бы это и было возможно. Другое лицо вообще не хотело выбирать. Когда была составлена карта коллектива, обнаружилось, что в свою очередь никто из других индивидуумов не хотел выбрать его. Он оказался изолированным. Казалось, что он догадался, что его положение в группе было положением изолированного, и поэтому предпочитал не знать об этом. Он не занимал того положения в группе, которое ему хотелось бы занимать и, может быть, поэтому предпочитал не вносить ясности.

Другие индивидуумы также выказывали страх перед разобла­чениями, которые может дать социометрическая процедура. Этот страх сильнее у некоторых лиц и слабее у других. Одно лицо может страстно желать установить связи согласно своим желани­ям, другое может бояться последствий. Например, один человек заметил, что он чувствует неловкость, когда ему приходится назвать того, кого он хотел бы иметь в качестве коллеги по работе.

 «Нельзя выбрать всех, а я не хочу никого обидеть». Другой сказал: «Если я не получу в качестве соседа того, кто мне нравится, т. е. если он будет жить на некотором расстоянии, мы сможем больше дружить — лучше не слишком часто видеть друзей». Эти и подобные замечания вскрывают основное явление — вид межличностного сопротивления, сопротивления выраже­нию предпочтения, испытываемого по отношению к другим. С первого взгляда это сопротивление кажется парадоксальным, так как оно возникает при наличии возможности удовлетворить важную потребность. Можно найти объяснение такому сопро­тивлению индивидуума по отношению к группе. С одной стороны, индивидуум боится узнать, какое положение он занимает в группе: полное осознание своего положения в группе может оказаться болезненным и неприятным. Другим источником сопротивления является страх, что для других может стать явным, кто нравится и кто не нравится, и то, какого положения в группе желаешь и добиваешься. Сопротивление вызвано внеличной ситуацией индивидуума, той позицией, которую он занимает в группе. Он чувствует, что его позиция в группе не является результатом его собственных усилий, но главным образом ре­зультатом того, что чувствуют по отношению к нему лица, с кото­рыми он соприкасается. Он может даже смутно ощущать, что за пределами его социального атома имеются телеструктуры, кото­рые влияют на его положение. Страх выразить чувство предпоч­тения, которое он питает к другим, фактически является страхом перед чувствами, которые другие питают к нему. Объектив­ный процесс, лежащий в основе этого страха, был открыт нами во время количественного анализа групповой организации. Индивидуум боится тех мощных эмоциональных течений, которые «общество» может направить против него. Это боязнь психологи­ческих сетей. Это боязнь тех мощных структур, влияние которых неограниченно и не поддается контролю. Это страх, что они могут погубить его, если он не будет вести себя смирно.

Задачей социометриста является постепенное устранение существующих или развивающихся в группе недоразумений и страхов, с которыми он встречается. Члены группы охотно оценят преимущества, которые им сможет дать социометрическая процедура: более уравновешенную организацию коллектива и более уравновешенное положение каждого индивидуума внутри него. Социометрист должен применить все свое искусство, чтобы добиться полного сотрудничества со стороны членов группы по крайней мере по двум причинам: чем более спонтанно будет их сотрудничество, тем ценнее плоды его исследования и тем больше смогут помочь им его результаты.

Три измерения общества:   внешнее общество, социометриче­ская матрица и социальная реальность (1949)

С эвристической точки зрения имеет значение деление социальной вселенной на три тенденции, или измерения: внешнее общество, социометрическая матрица и социальная реальность. Под внешним обществом я имею в виду все ощутимые и видимые группировки, из которых состоит человеческое общество: большие' или малые, официальные или неофициальные. Под социометриче­ской матрицей я подразумеваю все социометрические структуры, не видимые макроскопическим глазо.м, но становящиеся видимыми после социометрического анализа. Под социальной реальностью я имею в виду динамический синтез и интерпретацию первых двух. Очевидно, что ни матрица, ни внешнее общество не являются реальными и не могут существовать сами по себе — одно есть функция другого. Как диалектические противоположности, они должны каким-то образом слиться, для того чтобы получился действительный процесс социальной жизни.

Динамической причиной данного расхождения являются скрытое существование бесчисленных социальных созвездий, которые постоянно воздействуют на внешнее общество, частично пытаясь его разложить, частично пытаясь реализоваться, и сопро­тивление, которое внешнее общество оказывает любой замене при перемене. Так как глубокий и хронический конфликт между этими двумя тенденциями никогда полностью не находит своего разрешения, в результате создается компромисс в виде того, что может быть названо «социальной реальностью».

Положение, которое является аксиомой для социометриста, пока не будет доказано обратное, состоит в том, что официальное (внешнее) общество и социометрическая (внутренняя) матрица нетождественны. Одно доступно чувствам, оно макроскопично; другое невидимо, оно микроскопично. В духе этого деления все группировки, как строго формализованные и коллективизиро­ванные, подобные армии или церкви, так и случайные и преходя­щие, подобные встрече людей на углу улицы, принадлежат, по крайней мере пока они видимы невооруженному макроскопическо­му глазу, к обществу с внешней структурой. Нельзя предполагать заранее, что официальная структура армейского взвода,'строго предписанная солдатам, или социограммы случайного скопления людей равны или почти равны действительно видимой формации. Весьма возможно, что в некоторых культурах, сильно отличаю­щихся от нашей, социограмма застывшего социального института идентична с его действительной социальной структурой на уровне реальности 2. Поэтому крайне важно с позиций методологии не смешивать социометрическую точку зрения, которая нейтральна или, скажем, по возможности нейтральна, с существующим или уходящим социальным строем. Социометрия в равной степени применима к любому типу общества, которое возникло в прошлом или может возникнуть в будущем.

2 Danielsson   В. Some Attraction and Repulsion Patterns among Jibaro Indians // Sociometrv. N. Y. Vol. XII. N. 1—3.

 

Сравнительно легко описать структуру внешнего общества. Она состоит из видимых, открытых и доступных наблюдению групп. Она состоит из всех групп, которые признаются законными, из всех групп, отвергаемых законом как незаконные, а также из всех нейтральных групп, дозволенных, хотя неклассифициро­ванных и неорганизованных. Кратчайший путь получить картину законных групп, — использовать в качестве руководства системы законов, управляющих данным обществом. Для того чтобы получить картину незаконных группировок, эффективным сред­ством являются вылазки в преступный мир. Примером законных групп являются: семья, рабочая мастерская, школа, армия или церковь. Примерами неофициальных и незаконных групп явля­ются: случайная встреча двух людей, толпа, масса, уличные шайки, чернь или преступные организации. Труднее увидеть структуру социометрической матрицы. Чтобы открыть ее, необхо­димы специальные приемы, называемые социометрическими; поскольку матрица — это постоянное динамическое изменение, приемы приходится применять через регулярные интервалы, чтобы определить вновь возникающие социальные созвездия. Социо­метрическая матрица состоит из различных созвездий, теле, атома, сверхатома или молекулы (нескольких атомов, объеди­ненных вместе), социоида, который можно определить как пучок атомов, связанных с другим пучком атомов через межличные цепи или сети; социоид — это социометрическое соответствие внешней структуры социальной группы; он редко тождествен тому, что видно снаружи в социальной группе, потому что части его социальных атомов и цепей могут простираться в другой социоид. С другой стороны, часть внешней структуры данной социальной группы по своей форме может быть бессмысленной в качестве части данного социоида, но она может принадлежать социоиду, скрытому внутри другой социальной группы. Другие созвездия, которые могут быть прослежены внутри социометрической матри­цы, являются психосоциальными сетями. Кроме того, имеются большие социодинамические категории, которые часто мобилизу­ются, например, при политической и революционной деятельности; они состоят из взаимопроникновения многочисленных социоидов и представляют собой социометрическое соответствие социально­му классу, как, например, буржуазии или пролетариату; они могут быть определены как социометрическая структура социальных классов или как классоиды. Сама социальная реальность — это динамическое переплетение и взаимодействие социометрической матрицы с внешним, наружным обществом. Социометрическая матрица не существует сама по себе, так же как и внешнее общество никогда не существует само по себе. Последнее постоянно испытывает на себе влияние лежащей в его основе структуры. Мы поэтому различаем три процесса внутри социометрической системы: внешняя реальность общества, внутренняя реальность социометрической матрицы и сама социальная реаль­ность, исторически растущие динамические социальные группи­ровки, из которых состоит реальная социальная вселенная. Если знаешь структуру официального общества и социометрической матрицы, легко обнаружить кусочки и частицы, которые поступа­ют из этих измерений в компромиссные формы социальной реальности. Чем больше контраст между официальным обществом и социометрической матрицей, тем интенсивнее социальный конфликт и напряжение между ними. Можно сформулировать следующую гипотезу: социальный конфликт и напряжение увеличиваются прямо пропорционально социодинамическому раз­личию между официальным обществом и социометрической матрицей.

Я обратил внимание на изучение социометрической матрицы, потому что это, кажется, ключ к решению многих загадок. Вначале я думал, что каждая законная группа имеет соответствующую социометрическую структуру. Но вскоре я признал, что неза­конные или неофициальные группы имеют соответствующую социометрическую структуру. Я привожу здесь цитату из «Who Shall Survive?»  (с. 111): «Очевидно, имеется тенденция различать выборы, производимые девочками в отношении коллектива и его функции, т. е. между теми, с кем индивидуум предпочитает жить, и теми, с кем он предпочитает работать». Но если экономнее будет описать официальное общество как единый социальный контину­ум, образованный взаимозависящими группами, то я предпочитаю рассматривать социометрическую матрицу как единый социо­метрический континуум с варьирующим расхождением между обоими континуумами, которые редко бывают совершенно отдель­ными и совершенно тождественными. Социометрическая матрица данной рабочей группы может по временам дать большее расхождение, чем матрица семейной группы, и еще большее, чем матрица игровой группы.

Следовательно, надо ожидать контрастов в коррелятах выборов между критериями работы и жизни, между работой и игрой. Мой совет — определить точно и конкретно тот критерий, вокруг которого образуется группа, — был вызван желанием получить специфические ответы. Моим предположением было, что нечетко определенные критерии неизбежно вызовут неопределенные ответы субъектов. Именно по этой причине в первых социометрических работах я советовал не пользоваться «дружбой» в качестве критерия, как, например, «кто ваши друзья в городе?» Дружба в действительности — это пучок критериев. Социометрическое изучение дружбы возможно, но потребует теоретической подготовки и анализа многочисленных критериев, которые образуют социальное явление дружбы. Что правильно в отношении дружбы, так же правильно в отношении отдыха, понятием которого Дженингс пользуется весьма нечетко и которое может охватывать бесчисленный ряд вещей. Не вся деятельность во время отдыха сопровождается максимальной спонтанностью и минимальным ограничением. Какой бы неофициальной ни была группировка, ее следует отличать от ее социометрической структуры. Мы не можем, следовательно, в общем и целом сравнивать «межиндивидуальное выражение выбора для отдыха» с межиндивидуальным выбором для совместной жизни и работы. Поскольку отдых является пучком критериев, нужно индивидуаль­но отличать среди сотни критериев отдыха один от другого и сравнивать каждый отдельно и конкретно с одинаково специфическими критериями совместной работы и жизни. Вот некоторые из них: назначение свидания незнакомому или незнакомой, совместная рыбная ловля, походы, хождение в гости, танцы, обращение к незнакомым в поезде, посещение ночного ресторана, встреча незнакомых в гостинице, посещение публичных домов. Ясно, что отдых, подобно дружбе, может включать различные вещи. Какое представление возникает у субъекта, когда вы говорите ему: «Выбери товарищей для совместного отдыха?» Что включить в отдых и что исключить из него? Имеется много весьма неофициальных ситуаций деятельно­сти во время отдыха: группа людей, совместно купающихся на морском берегу, или полный приключений поход нескольких мальчиков и девочек по стране.

Некоторые лица полагают, что, когда группа образуется случайно и неофициально, социометрический тест является излишним, потому что можно видеть собственными глазами, какова структура данной неофициальной группы. Смешение неофициальной группы с социометрической структурой группы модно в последнее время. Пример этой тенденции можно найти в работе Ротлисбергера и Диксона «Дирекция и рабочий». Остается впечатление, что авторы достигли сердцевины интимной структуры рабочей группы, если они сравнивают ее формацию в обмоточной или в цехе с их интимными и спонтанными группировками в перерыве или после рабочего дня, во время игры в карты, разговора, обеда или совместного возвращения домой. Нет сомнения, что ценно наблюдать взаимодействие тех же самых индивидуумов в различных ситуациях, наблюдать, как они взаимодействуют в ситуациях объективной ответственности, при выполнении определенной работы за определенный срок и как они поступают, когда свободны от таких ограничений в обеденный перерыв. Но с социометрической точки зрения неофициальные группировки должны быть так же строго подвергнуты социометри­ческому тесту и анализу, как и группировки с более строгой структурой. Тот факт, что Ротлисбергер и Диксон оформляют свои данные социометрическим образом, используя форму социограмм, не приближает их к истине. На самом деле авторы имеют дело не с более глубокой динамикой социальных групп, но с их внешними проявлениями. Все истинно динамические конфликты между нанимателем и рабочим, профессиональными союзами и про­мышленниками,   между   инженерами   и   мастерами,   мастерами и рабочими замалчиваются. Их не только не касаются идеологиче­ски или политически, но, еще хуже с социометрической точки зрения, не используются инструменты, которые могут вызвать на поверхность социодинамические,силы, действующие в промышлен­ных условиях, социометрические инструменты исследований действием в сотрудничестве с участниками 3.

3 Поскольку исследования действием и методы действия возникли из социометрического исследования, мы должны внимательно следить за каждым, кто превозносит их устно и печатно, но избегает применять действие на практике.

 

Все это приводит к тому, что сами рабочие остаются за пределами предпринятого исследования. Их наблюдают, интервьюируют, анализируют. Но им не предоставляется свобода думать, выбирать, решать и действовать. Поскольку исследование действием не было начато ими, оно не проводится и не завершается ими. Это исследователь­ское предприятие без ясной цели может быть сделано как ради платоническо-утопической науки, так и для пользы нанимателей, и это исследование, конечно, не является сознательно постро­енным так, чтобы предоставить самим рабочим полное участие в жизненно важных для них вопросах. Оба автора, вероятно, боялись, что предоставление рабочим престижа и власти в иссле­довании, вместо того чтобы держать.их в подчиненном положении, так, чтобы все дело выглядело милым, обыденным и приятным и всякий рабочий знал бы свое место, могло кончиться су­масшедшим домом и фабрика попала бы в руки психиатра, или же боялись, что социометрическое исследование действием закончит­ся социальной революцией. Они не понимают, что половинчатое социальное исследование, которое не идет до конца в действии анализа, но позволяет динамическим силам беспрепятственно действовать в подполье, скорее поощряет, чем предупреждает, социальную революцию. С другой стороны, только социометриче­ский процесс, упорно проводимый на все 100% обеими сторонами, нанимателями и рабочими, может создать истинную меру против революции и дать людям в руки технику предупреждения социальных революций в будущем. Такой технике и навыкам можно научиться только в ходе тщательно подготовленных опытов. Социометрия — единственная видимая на горизонте возможность заменить революции диктатуры революциями сот­рудничества.

Примером подобного же рода является изучение Уайтом сцен на углу улицы. Как бы тонки ни были его наблюдения и как бы ни близки социометрии его результаты, они неточны, так же как и неэффективны, потому что они не ведут к разминке бродяг, нищих и так далее перед их собственным действием. Его социограммы, будучи собранными эмпатическими участниками-наблюдателями, но не самими участниками-актерами, импрессио­нистичны.

Это основное положение не изменяется доказательством того, что    в    каждой    групповой    формации,    помимо   официального критерия, например совместной жизни в данном доме или совместной работы, действуют многие «скрытые» критерии, как, например, попытка назначить свидание товарищам по работе, желание найти людей определенной политической ориентации в рабочей группе, может быть, для того, чтобы образовать социалистический или фашистский клуб, вербовка членов для Рыцарей Колумба или коммунистической партии, дружба с теми, кто заинтересован в рыбной ловле или собирании марок. С другой стороны, мы знаем из социометрического исследования, что в высокоспонтанных группах, не определяемых принудительным социальным давлением, как, например, рабочие группы, действуют многочисленные скрытые критерии, сильно ограничивающие по характеру, коллективистские и принудительные. Человек может выбрать в качестве товарищей по рыбной ловле людей с более высоким экономическим и социальным статусом, чем он сам; рыбная ловля может быть официальным критерием для данной неофициальной группы, но установление деловых контактов или увеличение влияния в правящей политической партии могут быть скрытыми коллективными критериями, которые могут действовать здесь так же сурово и искажать непосредственность неофициаль­ных отношений, как неофициальные критерии часто искажают характер более застывших групп.

Третий пример трудностей, которые возникают, если пренебре­гают разницей между внешним обществом и социометрической матрицей, проводит недавняя статья Элен Дженингс 4.

4Jennings    H.   H.   Sociometric   Differentiation   of   Psychogrour   and   the Sociogroup // Sociometry. Vol. X. N. Y. 1947. P. 71.

 

Она имеет дело с явлением деятельности во время отдыха. Но она не разъясняет, к какому измерению относятся группы, образованные для деятельности во время отдыха — к внешнему обществу или к социометрической матрице. К этой неясности прибавляется новая: с социометрической точки зрения отдых, так же как и дружба, является пучком критериев, а не единым критерием. Поскольку Дженингс в своих инструкциях к тестам дает неясное определение отдыха, данные, которые она получает от своих субъектов, являются малоценными, такими же малоценными, как в том случае, если кого-нибудь спрашивают: «Кто ваши друзья?» По существу, она совершает ту же самую ошибку, за которую мы критиковали других: неиспользование критерия или использова­ние неопределенных критериев, подобно дружбе, что мы тогда классифицировали как околосоциометрические исследования. Это является не более социометрическим, чем если бы вы спросили: «Кого выбираете партнером для отпуска?» — без уточнения рода деятельности, которым вы или, еще лучше, субъект занимается в момент теста. Отдыхом могут быть игра в шахматы, бейсбол, вождение машины или бокс. Эти виды деятельности, хотя они и могут быть отдыхом, определяются строгими правилами, которые  приходится  так  же строго  соблюдать,   как  некоторые кодексы в мастерской или семейном окружении. Как бы велика ни была спонтанность при выборе партнера, как бы, по-видимому, ни свободен был выбор от внешнего принуждения, он часто ограничивается умением и компетентностью субъекта и партнера. Половые сношения со случайными партнерами можно также подвести под класс «деятельность отдыха», однако это такой единственный специфический критерий, что его нельзя валить в одну кучу со всеми другими критериями отдыха только потому, что в них, по-видимому, предполагается свобода от коллективного принуждения. На самом деле даже при выборе партнера в половых сношениях или в поисках такового играют большую роль строго коллективные критерии. Мужчина может гулять с девушкой, потому что он хочет отнять ее у своего приятеля, а не потому, что он ее особенно любит. Он не ищет удовольствия — это отместка. Девушка может выбрать в качестве партнера в половых сношениях мужчину, она выбирает его не потому, что он ей нравится больше других, но потому, что он нравится ее матери, или потому, что он богат, или потому, что он является героем в городе и все думают, что он замечательный. Здесь мы видим, как коллективные факторы обусловливают частное реше­ние.

Отсутствие чувствительности к социальным критериям, обна­руживаемое столь многими социометристами в их писаниях, вероятно, может быть вызвано тем обстоятельством, что большин­ство исследований проводится только на диагностическом уровне. Следовательно, для них выборы, сделанные субъектами под влиянием специфической ситуации, не являются решениями, которые должны быть немедленно претворены в действие. Это просто желания, которые остаются на уровне желаний, фантазии и социальные проекты, которые, может быть, соблазнили некото­рых комментаторов социометрического теста рассматривать его как технику проекта. Я далек от того, чтобы недооценивать те многочисленные вклады, которые внесло диагностическое социо­метрическое исследование, но следует помнить, что классическая социометрия возникла как исследование действием в большом масштабе (прочтите «Кто выживет?»). Это было героическое время, когда выборы были выборами, а действие — действием. На социометрию тогда смотрели глазами участников. Она пробудила у социологов новое сознание и проложила путь к пересмотру экспериментального метода в социальной науке.

Дополнительные   замечания   о   разнице   между   критериями диагностическим и действия

С самых первых дней разница между диагностической процедурой и процедурой действия лежала в самой основе социометрической теории. Однако исследователи постоянно пред­почитают диагностическую процедуру процедуре действия. Это предпочтение коренится  в  настоящем  сопротивлении отказу от некоторых крепко укоренившихся убеждений и привычек обычной научной процедуры. Представление об ученом как наблюдателе субъектов и объектов и экспериментаторе в спокойной обстановке лаборатории, по-видимому, противоречит представлению об уче­ном как актере, «действующем агенте», о субъектах как совместно играющих актерах и ученых, причем экспериментальная ситуация переносится из лаборатории в жизнь. В действительности от старого представления не отказываются, оно глубоко входит в более новое представление действующего ученого. Сопротивле­ние исходит из другого источника: смешение методов действия и исследования действием, старый спор между чистой и приклад­ной наукой; считается, что занятие прикладной наукой вместо установления основных принципов принижает ученого. Тем не менее социометрическая теория действия является не результатом переоценки прагматического и эмпирического мышления, но результатом критики всей методологии социальной науки. Отсюда вывод, что теория человеческих отношений не может быть обоснована без того, чтобы не побудить человеческие группы к действию. Даже среди социометристов пренебрежение к экспе­риментальному исследованию процесса разминки, происходящего при выборе, решение выполнять и действовать привело к большо­му недоразумению. Было бы полезным различать среди социо­метрических критериев критерии диагностические и действия. Примером диагностического критерия является: «Кого вы пригла­сите обедать к себе в дом?»5

5 Loomis С. P., Davidson D. Sociometry and the Study of New Rural Communities // Sociometry. Vol. II. N. Y., 1939. P. 56—76. Другим примером диагностического критерия является: «Кто кого цитирует». Большое количество спонтанности участвует при выборе какого-нибудь автора для цитирования или при исключении других из «справочных таблиц». Среди всего прочего исследова­тель также интересуется, цитирует ли субъект самого себя и как часто, цитируется ли он другими и цитирует ли других, положительно или отрицательно, цитирует ли живых или умерших авторов или же никого не цитирует. Цитирующие и цитируе­мые могут быть занесены в таблицу при помощи социограммы тех научных обществ, к которым они принадлежат (MorenoJ. L. Sociometry and the Cultural Order // Sociometry. Vol. VI. N. Y., 1943. P. 329).

Это конкретно, но это не дает возможности субъектам немедленно действовать и не дает оснований социометрическому режиссеру побудить субъектов к действию; другими словами, тест обеспечивает только информа­цию, но не действие. Критерий действия требует другой ситуации. Он пробуждает субъектов к процессу разминки. Тут требуются другие инструкции, чем в диагностическом тесте. Пример критерия действия можно найти в главе «Перегруппировка коллективов и исследование действием т зйи»... Переселенцы приходят на городское собрание, и социометрический советник обращается к ним как к группе: «Вы собираетесь переселиться в новое поселение Центрвиль. Кого бы вы хотели иметь в качестве соседа?» Здесь явно ситуация, которая отличается от диагностиче­ского случая. У людей имеется непосредственная цель, по отношению к которой они производят разминку. Выборы, которые они делают, весьма реальны. Это не просто только желание. Их побуждают действовать в данный момент и в присутствии группы. В диагностическом случае производится ссылка на прошлое, правда весьма важное; диагностический подход может легко превратиться в действенный подход. Тогда выборы становятся решениями к действию, а не отношением к чему-либо.

Социометрия и марксизм (1947)6

6 Presidential Address American Association. Christmas Meeting. Commodore Hotel, December 26, 1947, частично публиковались в «Cahiers international^ de sociologies», 1949, «Methode Experimentaie».

Прошло уже столетие со времени провозглашения коммунисти­ческого манифеста Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. Прошло три десятилетия со времени русской революции и уста­новления диктатуры пролетариата под руководством Ленина. Взоры всего человечества были тогда и все еще устремлены к этим событиям с надеждой, невиданной со времени возникновения христианства, и с вопросом: «Каков общий эффект и перемены, произведенные этой Великой хартией революционной социальной науки? Каковы ее положительные и отрицательные стороны?»

Маркс провел различие между частной собственностью на средства производства и частной собственностью на предметы потребления. Прибавочный доход был им назван прибавочной стоимостью, потому что средства производства принадлежат особому классу — классу капиталистов, доход достается немногим владельцам, вместо того чтобы идти многим — рабочим. Он поднял вопрос относительно того, кто должен распоряжаться средствами производства для того, чтобы оградить общество от неравного и несправедливого распределения дохода. В этом Маркс был прав. Но выводы, которые он сделал из этого, не выдержали решающего испытания действительностью.

Его первым выводом было то, что невозможно немедленно установить «бесклассовое» общество. В переходный период средства производства должны быть захвачены пролетариатом и ими должно распоряжаться большинство — пролетариат, который должен установить правительство рабочих, «диктатуру пролетариата». Он ожидал, что это «вторичное» состояние постепенно исчезнет и в результате возникнет истинно социалисти­ческое общество. Маркс был не прав, делая этот вывод.

Несколько месяцев спустя после русской революции 1917 года я предсказывал, что «революция не сможет иметь успеха без специальной социометрической теории. Замена господства одного класса другим, как, например, замена господства буржуазии господством пролетариата, является вторичным явлением. Суще­ственная задача состоит в том, чтобы второе, вновь созданное, государство — диктатура пролетариата, установленная угне­тенным народом как орган революции, воистину и действительно исчезла. Это государство не может устранить само себя, пока не произойдет полная внутренняя перестройка всех частей обще­ства».

Пятнадцать лет спустя я дополнил свою оценку русской революции следующим образом: ошибкой Маркса было утвержде­ние, что «к экономическим и психологическим проблемам человека нельзя подходить одновременно как к единой проблеме, что психологическая проблема должна подождать, что необходимы, так сказать, две разные революции, что экономическая революция должна предшествовать психологической и творческой революции человеческого общества. Это было теоретическим и практическим увлечением стратегической процедурой, расщеплением единого на две различные проблемы». «Изменение экономической структуры в России после революции 1917 года, по-видимому, не сопро­вождалось ожидаемыми изменениями в психологии человеческих взаимоотношений. Психологические изменения отстают от эконо­мических изменений, коммунистическое общество находится все еще в своей первой фазе, государство еще не отмерло. Коммуни­стическое общество в своей высшей фазе может быть мифом или, применяя одно из .собственных выражений Маркса, «опиумом народа», которое нужно позднее отставить как непостижимое и утопическое, как только будет достигнута экономическая программа первой фазы — диктатура пролетариата». Итак, пролетарское государство не исчезло, оно не намеревается исчезнуть, оно настолько укрепилось, что нет орудия, при помощи которого его можно было бы устранить. Диктатура пролетариата превратилась просто в диктатуру. Чтобы устранить ее, потребова­лась бы новая пролетарская революция, революция такая же разрушительная, если не больше, как революция, которая смела царское правительство 30 лет назад.

Я выдвинул положение, что расщепление первоначальной матрицы революционной социалистической теории явилось основ­ной причиной для конечной неудачи революции. Это дает нам ключ к пониманию странного развития и резких перемен политики в Советской России за 30 лет ее существования. Совершенно ясно, что основателю социализма не хватало знания, а не предвидения, чтобы сформулировать законченную теорию революции, или по крайней мере полную теорию, такую, которая охватила бы все измерения общества. Он подготовил «частичный» проект и оста­вил остальное невыясненным, на долю случайности. Может быть, будет справедливо сказать, что Маркс включил в проект только то, что он знал, и оставил вне его все, чего он не знал. Он знал, что он открыл важное влияние — то, что может быть названо капиталистическим синдромом, и он начал революцию с той части, которую он знал. Он не знал остальной социальной структуры и не знал инструментов, при помощи которых мог исследовать ее. Вот почему он разбил модель революции на несколько ступеней и отложил воздействие на них на неопределенный срок, пока не будет в большей степени известно, как их достичь.

Вторым выводом Маркса было то, что «прибавочная» стоимость свойственна исключительно капиталистическим обще­ствам. Это было правильно в определенных границах: это правильно, только если капиталистические экономические явления изучаются изолированно, в отрыве от остального и без учета их зависимости от всей социальной структуры. Социометрические исследования показали, что прибавочная стоимость — это частный случай универсально действующей тенденции социодинамического эффекта. «Искаженная картина прибыли в экономиче­ских отношениях является отражением искаженной картины теле на межличном и межгрупповом уровнях. Социальная революция классовой борьбы является, следовательно, перемещением с микроскопическиго к макроскопическому уровню. Маркс действовал на грубом макроскопическом уровне событий. Будучи незнаком с социальной микроскопией современной социометрии, он допу­стил важную ошибку в предвидении. Социодинамический эффект не перестает действовать в социометрическом обществе:он только принимает другие формы. Было бы интересно представить себе, какое влияние это знание оказало бы на его теорию и метод социальной революции. Кажется, что по крайней мере революци­онное действие — для того чтобы стать истинно и постоянно эффективным — должно быть направлено на мельчайшие единицы человеческих отношений, социальные атомы, которые первыми получают «предпочтение». Там революция могла бы спонтанно принять более реалистическую форму. Она была бы не только экономической, но также и психологической, социологиче­ской, аксиологической и творческой. Другими словами, она смогла бы принять форму социометрической процедуры.

Маркс был наполовину прав в своем втором выводе. Диктатура пролетариата излечила общество от капиталистическо­го синдрома, уменьшила риск массовой безработицы, затормозила цикл процветание — депрессия, типичный для капиталистическо­го общества. Но вопрос, была ли революция неизбежной или не слишком ли это высокая цена за сравнительно скудный результат. Революция была операцией большого порядка и отразилась многими непредвиденными и неудачными следствиями на всей политике. Менее насильственные меры, подобные государственно­му капитализму, договорам между рабочими и капиталистами, и другие формы патерналистических правлений, по-видимому, могли бы обеспечить временные меры против массовой безработи­цы и повторяющегося цикла инфляции и дифляций. Может быть, и Маркс и Ленин не решились бы поднять массы на революци­онные действия, если бы они знали заранее, что это закончится застоем, препятствием вместо продвижения к тому, что в конце концов было их целью — истинно человечной, бесклассовой и негосударственной, социалистической мировой демократии. Вопрос заключается, следовательно, в том, как избегнуть ошибок, которые   совершил   Маркс   на   теоретическом   и   практическом уровнях революционного действия?

Мы можем избежать теоретической ошибки, заменив теорию социализма теорией социометрии, а практической ошибки мы избежим, заменив мировую социоэкономическую, пролетарскую революцию «малыми» социометрическими революциями. Эта новая точка зрения может быть применена:

а)            к теории социальной революции;

б)            к средствам революции.

Теория социальной революции. Маркс предполагал, что посредством тщательного материалистического анализа человече­ских отношений он пришел к полному пониманию зол человеческо­го общества, что оно должно быть изменено экономически и что изменения нельзя добиться убеждением, а только социальной революцией. Его теория практического действия была построена ради чего-то, что нужно было подготовить, чего-то, что нужно было сделать, и заканчивалась одним или несколькими актами массового насилия. Его внимание было направлено на динамиче­ское изменение, которое, как он ожидал, обязательно произойдет во время восстания масс, а не только на столь важный аспект динамической неудачи. Он не был заинтересован в ценности неуспеха социореволюционного эксперимента; не был заинтересо­ван в выяснении того, что сам инструмент — социореволюционная программа — был неправилен. Единственное, что он старался понять перед лицом поражения (см.: «Классовая борьба во Франции»), — так это то, что было плохого в ситуации, к которой прилагалась революционная идея. Он не позволял себе сомневать­ся в значении и истинности самой социальной революции. Социометрист же, как он ни жаждал бы изменить мир, держится другой точки зрения. То, что может быть незначительным для марксистского революционера — практика, весьма важно для него; социометрист интересуется социальной революцией как «социальным экспериментом». В известной степени для него не существенно, будет ли социальная революция успешной или закончится поражением. Ввиду нашего плохого знания социаль­ных явлений он интересуется ею в первую очередь как исследова­тельским экспериментом, а не как социальным крестовым походом; он интересуется тем, чему можно из нее научиться, а не тем, улучшится ли общество благодаря ей. Что же мы выиграем, если благодаря чистой случайности, слепому случаю насиль­ственная революция завершится таким же преступным и полным успехом, что человеческое общество будет или навеки искалечено, или навеки возвысится? Нет никакой гарантии, что слепой случай может все повергнуть в обратную сторону и эффект будет противоположным. Вероятно, лучше знать истину, хотя она, может быть, никогда и не будет достигнута. Может быть, достойнее для человечества погибнуть с открытыми глазами, вместо того чтобы вечно жить в невежестве, двигаясь к упадку.

Между социометрическим и социалистическим типами изменения имеются и сходные, и различные черты. Некоторые из сходных черт следующие:

оба склонны к непосредственному действию;

оба революционны, т. е. требуют радикального изменения существующего социального строя;

оба выступают против симптоматических и временных мер;

оба утверждают, что научное знание динамики социальных отношений    совершенно    необходимо   для    теории    социальной революции;

 

оба утверждают, что все виды социальных зол: экономи­ческие,    психологические,    аксиологические    и    культурные    — взаимосвязаны;

оба настаивают, что народ должен действовать от своего имени   и   что   его   надо   призвать   к   всеобщему   социальному действию.

Разница следующая:

1)            научное  знание  экономики  важно,  но  недостаточно  для подлинного изменения социального строя,  а помимо экономики необходимо знать и учитывать при создании теории социальной революции динамическую структуру социума, межличных и меж­индивидуальных отношений;

социализм — это революция одного класса, экономическо­го пролетариата; социометрическая революция — это революция всех классов, всего человечества, всех людей, всех индивидуумов и    всех    групп    без    исключения,    законных    или   незаконных,

 

официальных или неофициальных, больших или малых, всех наций и государств, суверенных и непризнанных. У социометрического пролетариата есть жертвы во всех классах —  среди богатых или бедных,   черных   или   белых,   людей   с   высоким   или   низким интеллектом, высокой или низкой спонтанностью;

марксизм пытается укрепить классовое сознание пролетариата, привести массы к пониманию их мощи, а также существую­щих   экономических   условий;    политическая   же   социометрия, напротив,  пытается развить в массах высокую степень «социометрического сознания», т. е. знания структуры социальных групп во   всех   частях   земного   шара, особенно  тех   групп,   членами которых   они   непосредственно   являются,   и   в   отношении   всех критериев, вокруг которых могут образовываться группы (экономический фактор  —  это только один ив важнейших критериев); она пытается побудить массы настаивать на изменении юридического, социального, политического и культурного строя согласно

 

лежащей в его основе динамической структуре.

Она настаивает на том, что экономические революции близоруки, невежественны в отношении динамики действительной структуры человеческого общества и что рано или поздно новый социальный порядок, который они создают, или возвратится к предыдущему состоянию, который они пытались изменить, или скатится к социальной анархии.

У многих имеется навязчивая  идея,  что,  прежде чем  может быть произведен следующий шаг в социальной революции, каждая страна должна пройти через фазу диктатуры пролетариа­та; что русский советский тип революции должен быть установлен повсюду, прежде чем можно будет сделать следующий шаг. Это обычно связывается с идеей, что ход социальных революций от феодального к капиталистическому обществу и от капиталистиче­ского к советскому обществу является необходимым необратимым развитием, которое нельзя остановить или направить по другому пути. Но социометрически нет такой вещи, как «класс», класс капиталистов, промежуточный класс и класс рабочих. Концепция класса — это досоциометрическая мифология. То, что социо­метрическое изучение таких больших масс народа, как класс, может обнаружить, является частью истины, комплексом микро­скопических островков межличных и межгрупповых структур то тут, то там в огромной, полной предрассудков политической организации, которая связывает все это вместе.

Величайшими преимуществами социометрии по сравнению с марксизмом являются:

а)            ее методы, путем которых она может исследовать причины социальных зол;  ее методы социальной микроскопии, что было независимо от нас подчеркнуто французским социологом Георгом Гурвичем;

б)            ее связь с людьми в действии. Первый прогресс был сделан в   духе   прогресса   соматической   медицины   в    XIX   столетии. В соматической медицине причина многих таинственных заболева­ний была  в конце концов обнаружена  в  микробах, невидимых

 

существах, микроорганизмах. Удалось излечить многие макроскопические  проявления  и  эндемические  заболевания,   такие,   как дифтерия, холера, сифилис и т. д. благодаря этому новому знанию. Социологическая медицина будущего, социатрия, извлечет ту же самую пользу из микроскопически направленного социометрического исследования, которое пытается изолировать «социальные» микроорганизмы социальной структуры при помощи социограмм, социоматриц и диаграмм взаимодействия и движения. Лекарства против   социальных   синдромов,   таких,   как   капиталистический синдром, будут найдены в направлении, о котором Маркс никогда и не мечтал, они будут менее насильственны и более стойки по результатам.   Микросоциология,   однако,   все   еще   переживает младенческий возраст. Я не могу согласиться со многими из моих друзей, что социометрия «стала совершенней».

Отнюдь нет. Столь же легкий оптимизм порождается частой практикой разжижения и сведения социометрических тестов к анкетам и сведения положения участников к чему-то среднему между людьми, которые сами выбирают и решают свою судьбу, и кроликами. Здесь у марксизма также имеются недостатки. Хотя он и является защитником интересов масс, ему не удалось защитить маленьких, изолированных индивидуумов, маленькие неофициальные группы и, наконец, хотя это отнюдь не малозначи­мо, ему не удалось мобилизовать широкую сеть скрытых связей между одной группой и другой. Имеются многочисленные формы связи между различными пунктами в социальном пространстве. Они будут постепенно открыты, но не в лаборатории, а путем экспериментов в самой жизни и по мере того, как маленькие социометрические революции распространяются по всему миру. Социометрическое сознание и зрелость людей будут расти соответственно размерам экспериментов, количеству и значению использованных критериев и видимому результату, который они дадут.

Вопль о несправедливой эксплуатации — особенно экономи­ческой эксплуатации большинства людей, массы промышленных и сельскохозяйственных рабочих — небольшим кругом капитали­стов лежал в основе всех социалистических революций,— вопль, перед которым было почти невозможно устоять. Мало или вообще никакого внимания не уделялось наижесточайшей эксплуатации всех времен, практикуемой не только в капиталистическом и коммунистическом обществе, но и всеми известными формами правления. Это эксплуатация творцов идей и изобретателей инструментов. В эксплуатации этого меньшинства коммунистиче­ское и капиталистическое общества молчаливо объединяются в единый фронт. Это органически продуктивное, но бессильное меньшинство, чья продуктивность стала поговоркой. В програм­мах всех социалистических партий помещики и промышленные магнаты часто назывались ворами и грабителями, эксплуататора­ми и потребителями труда рабочего класса. На самом деле оба, как потребители, так и рабочий класс, эксплуати­руют и пользуются идеями, процессами и инструментами, созданными беспомощными гениями всех времен. Творцы, если таковые вообще имеются, являются поистине наиболее эксплуати­руемым меньшинством в мире. У них никогда не было политической партии, они не начинают свою собственную революцию, чтобы изменить мировой порядок, они его меняют независимо от существующей формы правления. Они сравнительно немного­численны, не образуют класса, не принадлежат ни к капитали­стам, ни к пролетариату и не могут принадлежать ни к одному из них. Они не принадлежат исключительно к той или иной этнической группе или полу.

Повсеместность их появления, по-видимому, противоречит известным законам наследственности. Они поистине наибольшие интернационалисты, истинный авангард мирового сообщества. Из этого ясно следует, что не может быть построен ни один мировой порядок, из которого исключаются эти забытые парии всех мировых революций. На самом деле мировая революция должна начаться с ними в качестве основы. Мировое сообщество должно быть подобно широкому, открытому пространству, в котором все люди могут обосноваться и все идеи могут быть продуктивно развиты. Оно должно быть исключительно гибким для наиболее свободного распределения людей и наиболее свободного развития ценностей.  Оно должно быть так спроектировано, что ни  один индивидуум, ни одна группа, ни одна разновидность не оставались бы вне его, чтобы все люди имели возможность создать социаль­ный строй, который можно было бы назвать «креакратия» («творцекратия»).

Техника революции. Термин «революция» употреблен здесь по отношению к методам и инструментам, которыми пытаются произвести изменения радикального характера в данном социаль­ном строе. Неспособность академических социальных наук разработать свои собственные инструменты для изменения общества, элементарные методы действия, которые можно приме­нить «на месте», привели к катастрофическим последствиям на политической арене нашего времени. Общеизвестно, что массовые митинги, политические организации рабочих, рабочие союзы, захват власти и контроль над вооруженными силами и правовыми учреждениями, прессой и радио и другие явления, ведущие к свержению правительственного авторитета, являются инстру­ментами революции. Не владея техникой действия, братство социальных ученых было захвачено врасплох. Живя среди войн и революций в течение почти полстолетия, они были вынуждены пассивно взирать на происходящее и позволять генералам и политикам изменять мир. Они пытались спорить, когда требовались радикальные меры. Разумные размышления и этикет политических конференций оказались беспомощными против партийных лозунгов, ругани, смеха, вульгарных шуток и прокля­тий, лжи и искажения фактов. Они пытались бороться против действия и неожиданных методов лирикой и передовицами газет. Когда они уже получили урок, было слишком поздно. Когда они очнулись от состояния паники и парализующего страха, игра ускользнула из их рук и первоначальная фаза битвы была проиграна. Другими словами, авангард академической и социаль­ной науки не обладал социальными инструментами наступления и контрнаступления, когда в этом была крайняя необходимость. Наконец, выступили мы, социометристы, и разработали «психоло­гические методы и метод социального шока», которые, вероятно, могут стать научными инструментами социального действия, профилактикой или противоядием против массового гипноза и убедительности чисто политических систем.

Социометрия среди всего прочего разработала два инстру­мента изменения: а) тест населения и б) социодраму. Тест населения является инструментом, действующим in situ; он приводит население к коллективному самовыражению планов в отношении всех основных видов деятельности, в которых оно участвует или собирается участвовать. Это гибкая процедура, которая призывает к немедленному действию и немедленному применению всех выборов и осуществлению решений. Население может состоять из жителей, дирекции, рабочих фабрики и т. д. Социодрама является инструментом, посредством которого можно исследовать   социальную   истину    о   социальной   структуре   и

конфликтах,  а также производить социальные изменения путем драматических методов.

Она может иметь форму городского собрания, с той только разницей, что присутствуют лишь те индивидуумы, которые вовлечены в социальную проблему, и что принимаются решения и выполняются действия, которые имеют первостепенное значение для коллектива. Постановка и решения в социодраме были созданы в группе. Выбор социальной проблемы и решение в отношении ее выносятся группой, а не отдельным лидером.

Социодраматические работники ставят себе задачу организо­вать профилактические, дидактические и терапевтические собра­ния коллектива, в котором они живут и работают; организовы­вать, созывать такие собрания повсюду в проблемных областях; вступать в коллективы, непосредственно встречаясь с возникающи­ми или хроническими социальными проблемами; участвовать в массовых собраниях забастовщиков, вызванных расовой враждой, собраниях политических партий и т. д. и пытаться разрешить и разъяснить ситуацию на месте. Социодраматический агент включается в группу, сопровождаемый штатом вспомога­тельных еgо, — если это необходимо, с той же самой решительно­стью, отвагой или свирепостью, как фюрер или руководитель союза. Собрание может вступить в действие таким же энергичным и полным энтузиазма, как и в деятельность политического характера, с той только разницей, что в политике пытаются подчинить массы своим политическим планам, в то время как социодраматург пытается довести массы до максимума группово­го воплощения, группового выражения и группового анализа. Эти методы преследуют противоположные цели, следовательно, ход собрания принимает различную форму. Политическая драма возникает у политика и внутри его клики, она заранее подготовле­на и рассчитана на то, чтобы возбудить враждебность или предрассудок против врага. Социодрама же зарождается в при­сутствующей аудитории, она рассчитана на то, чтобы быть образовательной, разъясняющей и вдохновляющей для всех участников.

Социометрические революции не обещают быстрых и значи­тельных результатов. Они проникают глубоко, и их успех зависит от нового процесса обучения, применяемого в малых группах. Подобно ребенку, человечество будет зреть только шаг за шагом и в той степени, в какой социометрическое сознание перестроит наши социальные учреждения и созреет структурная подго­товленность человечества к мировому сообществу. Много войн и социальных потрясений будет терзать его больное тело. В этот переходный период доктор, может быть, более важен, чем инженер.

В 1848 году массы пролетариата в промышленности и армии были первостепенной необходимостью для производства товаров и ведения войн. В 1948 году ситуация изменилась, по крайней мере потенциально.  Еще несколько десятилетий   —   и,  может  быть, фабрики    будут    заполнены    роботами    и    управляться    одним инженером или одним атомным физиком.

Поскольку человеческое общество больно, мы можем ожидать, что постепенно возникнет и распространится по всему земному шару психиатрическая империя. Политики и дипломаты займут второстепенное положение. Социальные ученые, психиатры, соци-атры и социометрически ориентированные специалисты займут первое место. Пройдет еще одно столетие, и ментор в Белом доме, будущий президент Соединенных Штатов, может быть психи­атром. Не начинает ли весь космос все больше походить на огромный сумасшедший дом, с богом в качестве главного врача?

Социометрические тезисы

Человеческое общество имеет свою собственную структуру, не   тождественную   социальному   строю   или   форме   правления, существующим   в данный  момент.  Его  структура  подвергается влиянию инструмента, ведущего его дела, например государства,

 

но никогда полностью им не определяется. Государство может «отмереть»,   но   лежавшая   в   его   основе   социодинамическая структура общества сохраняется в той или иной форме. Следовательно,   именно   в   эту  структуру  социума  должно  проникнуть революционное усилие, чтобы добиться длительного и настоящего излечения от социальных зол.

Социометрия разработала два типа инструментов: инстру­мент для диагностирования социальных структур и инструменты для их изменения. Социометрический тест, психодрама, социодрама и аксиодрама могут быть использованы среди всего прочего

 

как для диагноза, так и для социальной революции.

 

Старейшим   и   наиболее   многочисленным   пролетариатом человеческого общества является социометрический пролетариат. Он состоит из тех людей, которые страдают от той или иной формы нищеты, психологической нищеты, социальной нищеты, экономической нищеты, политической нищеты, расовой нищеты, религи­озной    нищеты.    Имеются    многочисленные    индивидуумы    или группы, объем притяжений которых или экспансия роли, спонтанности  и продуктивности гораздо ниже их нужд и способности потребления. Мир полон изолированных, отверженных, отвергаю­щих,   лишенных   взаимности   и   остающихся   в   пренебрежении индивидуумов и групп.

Социометрический   пролетариат  не  может  быть  «опасен» экономическими  революциями.  Он существовал  в  примитивном и докапиталистическом обществе, он существует в демократиче­ских обществах и в социалистической России.

5.             Социометрия — это народная социология, осуществляемая народом  и  для  народа.  Она  учит,  что  человеческое  общество нельзя изменить косвенными, механическими манипуляциями или применением силы. Каков бы ни был тип правления и социальных институтов, навязываемых народу, будь то кооперативные коллективы, коммунистический, демократический, автократический или анархический тип правления, рано или поздно они теряют свою власть над народом! Народ отбрасывает их, если они не коренятся в продуктивной воле народа и если они не созданы с полным участием каждого индивидуального члена.

Для   того   чтобы   изменить  социальный   мир,   нужно   так проектировать социальные эксперименты, чтобы люди сами были включены в действие.  Нельзя  изменить мир ex post facto,  это нужно сделать теперь и здесь с помощью и посредством народа. У   Маркса   не   было    ни    малейшего    намерения   разработать  экспериментальный   метод   в   социальных   науках,   но   он   был единственным досоциометрическим социологом, который приблизился к разрешению проблемы. Правда, социальные революции, к   которым   он   подстрекал,   закончились   поражением   в   своих основных  целях,  но  это  не  противоречит  тому  факту,  что  его революционная теория была ближе всего к экспериментальному методу  в социальных  науках  до  появления  социометрического метода в наше время. Как могут правительства и ответственные деятели принимать всерьез работу социальных  ученых, учитывая незначительность их данных и бесцельность их экспериментальных проектов? Маркса, Энгельса и Ленина принимали всерьез, потому что они пытались изменить мир.

Дилемма   марксизма   может   быть  суммирована   в  одной фразе:  незнание динамической социальной структуры человеческого общества. Глубокое сопротивление изменению и революции марксизм приписывает собственникам, классу капиталистов. Он

 

не   осознает   того,   что   это   глубокое   сопротивление   исходит непосредственно   из   социальной   структуры,   и   если   истинная причина   и    мелькает   в   сознании    некоторых   последователей Маркса, они не делают соответствующего усилия, чтобы принять это во внимание.

Социометрические исследования подсказывают существование  остаточных  социальных  структур,   происхождение  которых можно проследить до следующих явлений:

а)            эмбриональная социальная структура, которую уже можно заметить в нечеловеческих обществах;

б)            каждый социальный строй после того, как окончилось его царство, не исчезает полностью, но оставляет свой след на тех социальных структурах, которые он сформировал. Общий эффект этих «остаточных явлений» плюс вышеописанное эмбриональное развитие   производят   общую   коллизию,   которой   объясняется

 

сопротивление изменению.

9.             Социальный   экспериментатор   не   может   знать   ни   всех факторов, участвующих в ситуации, ни всех тех изменений в этих факторах,  которые  могут  произойти  с того  времени,  когда  он обдумывал эксперимент, до времени его проведения, и он не может

 

знать  новых  факторов,   которые  могут  возникнуть  в  ситуации в течение самого эксперимента.  Социальные экспериментаторы избегают   этой   дилеммы,    они    являются   экспериментаторами и субъектами эксперимента в одном лице. Даже если они не знают всех факторов, входящих в ситуацию, это свойственно их чувствам, их действиям и взаимодействиям и даже должно выявиться в их экспериментальных проектах и в революционных действиях. Иногда это может быть несовершенно и неточно, но это эксперимент in vivo, сознательно и систематически проводимый всей группой.

10. Социальная природа имеет социометрический характер — вот почему социометрия действенна. Решением проблемы является замена экспериментального метода Бэкона и Милля, который был создан для удовлетворения требований физики, экспери­ментальным методом, который может подвергнуть перекрестному допросу реальность социальных изменений. Идея создания конт­рольной группы в области социального действия чревата искус­ственностью и ненормальностью и обязательно исказит результа­ты или сделает их незначительными. Спонтанные контрольные группы возможны, но отнюдь не вне, а внутри социальной атмосферы. Замена достигается благодаря процессу обратимости. Само человечество в прямом и конкретном значении этого слова становится экспериментатором, а бывший автократический экспе­риментатор становится одним из двух миллиардов совместно думающих участников.