2. Предмет и метод: чем, по их мнению, занимались экономисты

Предшествующая глава дала нам некоторое представление о том, чем в действительности занимались экономисты обозреваемого периода. Ниже мы посмотрим, в какой степени их работа отразилась в трактате Дж. С. Милля «Основы». Но одна из характерных черт того периода состояла в том, что экономисты начали интерпретировать сами себя, т. е. теоретизировать по поводу своих собственных целей и методов («рационализировать» их). В исследовательской работе мы, как и везде, сначала действуем, потом думаем. Только после прочного становления какой-либо области исследований ее представители начинают не без опасений интересоваться проблемами предмета и метода и вообще логическими основами своей науки. Это вполне естественно, хотя излишняя активность такого типа может являться патологическим симптомом: существует такая вещь, как методологическая ипохондрия. Возникновение подобного интереса, почти полностью отсутствовавшего ранее, является показателем относительной зрелости, достигнутой экономической наукой. Сами по себе результаты, вытекающие из этого интереса, не имеют для нас большого значения. Мы все плохие интерпретаторы самих себя и не заслуживающие доверия толкователи значения нашей деятельности. Но именно поэтому мы не можем себе позволить полностью пренебрегать методологией того периода, поскольку критики приняли ее за чистую монету и это стало источником недоразумений относительно предмета и значения «классической» экономической теории.

а) Определения экономической науки. Нам известно, что даже до А. Смита экономисты испытывали потребность в определении своей области знаний. В рассматриваемый период практически все авторы трактатов попробовали в этом свои силы, поскольку их чувство ответственности за ясно определенную научную область значительно возросло. Вот несколько примеров. В подзаголовке своего труда Ж. Б. Сэй определил политическую экономию как «изложение способа, которым создаются, распределяются и потребляются богатства». МакКуллох определил политическую экономию как «науку о законах, регулирующих производство, накопление, распределение и потребление тех предметов или продуктов, которые необходимы, полезны или приятны человеку и которые в то же время обладают меновой ценностью», или как «науку о ценностях» (sic!). Согласно Шторху, политическая экономия — это наука «о естественных законах, определяющих процветание наций». По мнению Сениора, политическая , экономия— это «наука, рассматривающая природу, производство и распределение богатств». Дж. С. Милль в своих «Основах» довольствовался тем, что назвал политическую экономию наукой «о сущности богатства, законах его производства и распределения. Прямо или косвенно сюда включается действие всех причин, обусловливающих процветание или прозябание человечества». {Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. 1. С. 81} Рошер сказал: «Наша задача заключается просто в том, чтобы описать экономическую природу человека и его экономические потребности, исследовать законы и характер институтов, относящихся к удовлетворению этих потребностей, и меру достигнутого ими успеха». Этих примеров достаточно, чтобы составить представление о характере такого рода определений. Если мы поймем, что безнадежно и, более того, бесполезно пытаться выработать определение, которое подошло бы ко всем видам деятельности профессиональных экономистов, нам не захочется строго осуждать очевидную неадекватность вышеприведенных и других определений. Однако некоторые их характеристики стоит отметить.

Все определения данного периода подчеркивают самостоятельность экономической науки относительно других социальных или моральных наук, что, разумеется, полностью совместимо с признанием их тесной взаимосвязи. Большая часть определений подчеркивает аналитический (научный) характер политической экономии. 2-1 Оба эти факта, хотя не каждому критику они могут быть по вкусу, должны быть отмечены как вехи на пути экономического анализа. Следует также подчеркнуть третий факт, который привел к одному из наиболее существенных и досадных недоразумений, о которых я упоминал выше. Читатель должен заметить, что ни одно из приведенных определений не является слишком узким по отношению к фактам и проблемам, призванным составить предмет экономической науки: например, определение Дж. С. Милля выглядит как всеобъемлющая формулировка, и даже определение Сениора, взятое само по себе, оставляет у читателя сомнение относительно того, что подразумевается под производством и распределением богатства, поскольку институциональная структура общества в целом очевидно имеет отношение к производству и распределению. Определяемая наука, конечно, называлась политической экономией. 2-2 Многие писатели европейского континента использовали этот термин в очень широком смысле, но большинство ведущих английских авторов, особенно Джеймс Милль и Сениор, ограничивали область его применения тем, что, возможно, более правильно называть экономической теорией, и именно к ней относились их методологические высказывания. 2-3 Критики усматривали в том существенное различие позиций и взглядов. У них было такое ощущение, будто английские «классики» не обращали внимания ни на что, кроме богатства», что их политическая экономия была не чем иным, как спекулятивной «хрематистикой» (Сисмонди), и т. д. Однако мы уже видели, что дело обстоит иначе. Их деятельность доказывает, что они не собирались ограничивать ни область своей деятельности, ни круг своих интересов, а сократили только o6ласть применения термина. Так, Сениор должен был исключить из своей политической экономии любой эмпирический анализ и рассмотрение проблем благосостояния. Но какое это имело значение, если одновременно он предлагал включить их в то, что он называл «великой наукой законодательства»? 2-4

b) Методология. Исходя из нашей точки зрения, мы без труда еще раз защитим «классиков» от обвинений в серьезных методологических ошибках. Их процедуры исследования часто были непродуманными и неуклюжими. Многие их разногласия; возникали исключительно как следствие неспособности понять точку зрения оппонента, а некоторые из них были просто терминологическими (как и многие из наших). 2-5 Смехотворный «метод», при котором делалась попытка анализировать явление пут тем поиска значения слова, был весьма распространен. Но используемые процедуры не вызывали каких-либо серьезных принципиальных возражений. Они были вполне разумными, именно такими средствами могло постигать суть каждой проблемы сознание, вооруженное чуть лучше простого здравого смысла. Классики «теоретизировали» с целью прояснить проблемы, содержащие некоторые логические сложности; они собирали факты повсюду, где считали полезным делать это. Однако нельзя сказать того же и об их методологических высказываниях, даже если учесть тот факт, что эти высказывания, по крайней мере английских экономистов, 2-6 относились только к экономической теории. Но в большинстве случаев можно исправить дело с помощью небольших поправок. Большинство экономистов, особенно Ж. Б. Сэй и Дж. С. Милль, в целом слишком увлекались аналогиями с естественными науками; Милль объявил естественные науки «подходящими моделями» для экономической теории (Autobiography. Р. 165). Эта тема может заинтересовать критиков, но она не относится к делу, поскольку идея не нашла практического применения. 2-7 Ж. Б. Сэй, справедливо указывая, что экономическая наука является наукой наблюдений, тем не менее назвал ее «экспериментальной». Это можно легко исправить, применив к ней термин «эмпирическая». Далее, практически все экономисты пользовались термином «закон» или даже «естественный закон»; обойдись они без этого термина, это спасло бы их от многих выпадов со стороны философски настроенных критиков. Однако такая традиция совершенно безобидна, поскольку в действительности экономисты подразумевали в данном случае, по выражению Монтескье, «необходимые связи между экономическими явлениями» или, согласно Маршаллу, «суждения о тенденциях». Что касается высказывания Дж. С. Милля о «весьма ограниченном и временном значении старой политической экономии», то более поздним критикам, которые развели канитель вокруг этих слов, нет оправдания. Фактически все по-настоящему обоснованные пункты методологического кредо «старой политической экономии» могли быть списаны с Милля. К тому же Милль неудачно использовал термин a priori, что также вводило в заблуждение. 2-8 Кроме того, он сделал излишний упор на «дедукцию». Возможно, этим объясняется абсурдный спор более поздних времен о предпочтительности одного из методов: индукции или дедукции. Но, всегда помня о том, что, говоря о методах политической экономии, он думал о теоретическом аппарате экономической теории, мы без труда придем к выводу, что на практике это никогда не приводило к ошибкам. 2-9 И наконец, что касается метода «изолирования» экономических явлений или мотивов или абстрагирования от неэкономических явлений, то не только практика «классиков», но даже их методологическая рационализации этой практики была свободна от серьезных ошибок. Трудно поварить, что критик, выдвигающий возражения на этот счет, когда-либо изучал труды Дж. С. Милля. 2-10 Разумеется, следует понимать, что это утверждение относится к принципам изоляции и абстракции как таковым, использованным «классиками» для выделения области чисто экономического исследования. Я утверждаю, что в этом смысле их методологические принципы и практика не отличались ни от методологии А. Смита, 2-11 ни от методологии более поздних экономистов, сформулированной Карлом Менгером и Джоном Невиллом Кейнсом (см. ниже, часть IV, глава 4) и принятой около 1900 г. подавляющим большинством негерманских экономистов. Но я не утверждаю, что, рассуждая в рамках этой области, отдельные «писатели-классики» всегда «изолировали» именно относящиеся к их теме факторы и безошибочно «абстрагировались» от других. Это было бы абсурдным, поскольку подразумевало, что практически все их тезисы были безошибочны: любая критика, не выдвигающая обвинения в логической ошибке или неправильном изложении фактов, может быть сформулирована как возражение против способа, с помощью которого автор «изолирует» или «абстрагирует».

Различие, которое я только что попытался описать, поможет нам понять методологическую ситуацию рассматриваемого периода, иными словами — характер и степень существовавших среди экономистов разногласий относительно «метода». На первый взгляд, создается впечатление, что научные разногласия того времени в основном касались метода. Так, обе наиболее известные и продолжительные дискуссии — одна о ценности, а другая о возможности общего перепроизводства — быстро привели к часто встречающейся ситуации, когда, не достигнув прогресса в решении проблемы с помощью конкретных аргументов, стороны начинают критиковать методы друг друга. Само по себе это просто означает, что мы не способны убедить своего оппонента и сами не находим его доводы убедительными, — одним словом, тупик. Например, когда в ходе дискуссии о перепроизводстве Мальтус (и Сисмонди) возражал против методов Рикардо как слишком абстрактных — а сам Рикардо подчеркивал абстрактный характер своей аргументации, 2-12 — он просто выразил словами вздох отчаяния. Было бы совершенно неправильно сделать отсюда выводу, что Мальтус и Сисмонди действительно возражали против «метода» Рикардо в том смысле, в каком это слово впоследствии употреблялось в «споре о методах» (см. ниже, часть IV, глава 4). Чтобы в этом убедиться, достаточно проанализировать их собственные способы рассуждений: они были «теоретическими» в том же смысле, что и рассуждения Рикардо, равно как теория лорда Кейнса является теорией в том же (логическом) смысле, что и теория Маршалла. Иными словами, Мальтус и Сисмонди шли в своем теоретизировании разными путями и отчасти рассматривали разные группы фактов, но практика доказывает, что они не выдвигали никаких возражений против теоретизирования как такового, как делали это впоследствии приверженцы школы Шмоллера или американские институпионалисты.

Но может быть такое возражение (против теории как таковой) выдвигалось другими исследователями? Да, выдвигалось, но только в отдельных случаях, не оказывающих значительного влияния на работу подавляющего большинства экономистов. 2-13 Одним из таких радикальных противников был Конт. Но, как мы уже видели, на протяжении рассматриваемого периода он не оказал заметного влияния, по крайней мере на экономистов. Дж. С. Милль не уступил ему ни пяди в том, что касалось экономического анализа. Другим противником был Ле Пле. Он был инициатором важной исследовательской программы, но в остальном едва ли был известен среди экономистов того периода. Я сомневаюсь, можно ли назвать Р. Джонса и Б. Гильдебранда радикальными противниками теории. Но если и можно, они были всего лишь предшественниками истинных ее искоренителей. Клифф Лесли не заявлял об историческом методе в экономической науке до 1876г. Ингрэм не поднимал флага своей «новой экономической теории» до 1878 г. Книс, 2-14 что нелишне повторить в данном случае, был явным образом теоретиком, а кроме того, способным экономится без каких либо наклонностей к созданию своего метода. Что касается Рошера, охарактеризовавшего Рикардо и Мальтуса как политэкономов и первооткрывателей первой величины» и энергично выражавшего согласие с методологией Дж. С. Милля, 2-15 то пои сравнении его Grundlagen с «Основами» Милля не обнаруживается никакой существенной разницы в методах исследования; он даже говорит о естественных законах. Правда, Рошер заявил, что использовал исторический, или «физиологический», метод. Но, как видно из главы 3 Введения в данную работу, он имел в виду только то что отмежевался от метода, который называл «идеалистическим». Этот метод предписывал нормы для идеального состояния общества, в то время как Рошер желал описывать вещи такими, какие они есть, «как это делает исследователь природы» 2-16 (Principles of Political Economy. Vol. 1. P. 111). Следовательно, мы можем сделать вывод, что, не считая отдельных громких высказываний, «битва методов» еще не завязалась (слово «метод» употреблено в смысле, относящемся к данному контексту) и в основном все еще преобладал методологический мир. Таковым было и мнение Кэрнса.

с) Наука и искусство. Большинство авторов, имеющих вес и уделявших серьезное внимание фундаментальным вопросам методологии, ясно видели и энергично подчеркивали разницу между аргументами, касающимися того, что есть и аргументами, относящимися к тому, что должно быть, т. е. разницу между экономической «наукой» и «искусством» политики. 2-17 Но было бы огромной ошибкой пытаться увидеть в их утверждениях значение, которое это различие приобрело позднее, когда был поднят вопрос о «ценностных суждениях». Сениор, высказавшийся по этому вопросу яснее других, утверждал, что выводы экономиста «не дают ему права даже открыть рот, чтобы дать совет». При этом он не имел в виду, что экономист как ученый лишен права давать практические советы, поскольку они предполагают cyждения о ценностях, которые по своей сути вненаучны, т.е. опираются на предпочтения, выходящие за пределы научного, доказательства. Эту точку зрения принял Кэрнс (который, однако, на практике ее не придерживался), а позднее она была более откровенно взята на вооружение Сиджуиком и М. Вебером. Сениор, Милль и их современники придерживались иного мнения. Они просто хотели сказать, что вопросы экономической политики всегда связаны с таким количеством неэкономических моментов, что ими не стоит заниматься на базе чисто экономических соображений, — этого, кстати, уже достаточно, чтобы показать, как мало истины в часто встречающемся обвинении, будто английские «классики» никогда не видели ничего, кроме экономических аспектов, или, еще хуже, кроме аспектов богатства или даже прибыли. Но никто из них в действительности не подвергал сомнению обоснованность ценностных суждений, основанных на «философской» почве и надлежащим образом отражающих неэкономические и экономические аспекты данной ситуации. Речь в данном случае шла о ценностных суждениях «писателя или государственного деятеля, рассмотревшего все причины, могущие способствовать или препятствовать общему благосостоянию», в отличие от «теоретика, который рассмотрел только одну причину, но из числа наиболее важных» (Senior. Outline of Political Economy. P. 3). Таким же было, как мы видели, и мнение Дж. С. Милля, и фактически оно являлось почти всеобщим. Разумеется, здесь есть здравый смысл: можно было бы только пожелать, чтобы экономисты этого (и любого) периода никогда не забывали эту мудрость и никогда не совершали «рикардианский грех». 2-18 Однако очевидно, что реальная проблема ценностных суждений никогда не приходила им в голову. До конца данного периода экономисты, рассматривали свои рекомендации, касающиеся политики, как научные результаты, вытекающие из научного, хотя не чисто экономического анализа. В этом смысле они, как презрительно отмечали более поздние критики, действительно были поставщиками рецептов. Но, к счастью, они являли собой и нечто большее.