4. Институциональные рамки экономического процесса

а) Институты капиталистического общества. Экономическая социология охватывает, во-первых, факты экономического поведения, из которых экономисты выводят некоторые допущения, и, во-вторых, институты, характеризующие экономическую организацию обществ, подлежащих изучению. «Классическое» отношение к первому пункту удобнее обсудить в следующей главе. Что касается второго, то следует выделить три вопроса. Многие писатели, главным образом английские теоретики, такие как Рикардо, Джеймс Милль и Сениор, не позаботились о том, чтобы конкретизировать детали институциональных рамок, которые они наблюдали, а приняли их как нечто само собой разумеющееся, Правда ли, как часто утверждалось, что они верили в неизменность капиталистического порядка вещей или даже в то, что капитализм laissez-faire является единственно возможной формой цивилизованного общества? Какие именно институты они принимали как сами собой разумеющиеся? С помощью какого метода они их обсуждали?

Я думаю, что на первый вопрос следует ответить отрицательно. Уже один тот факт, что Рикардо не указал своих институциональных допущений, создает впечатление, что проблемы общественных изменений были за пределами его видения. Однако такой вывод отсюда не следует. Его работы свидетельствуют лишь том что социальные изменения не входили в избранную им область исследований. Нет причин полагать, что если бы он предложил описание институциональных рамок, то оно значительно отличалось бы (хотя в ценностных суждениях могли быть существенные отличия) от описания, данного Дж. С. Миллем, который, поставив перед собой задачу достичь систематической законченности, был более конкретен. Но, как нам уже известно (см. выше,§ 1), не может быть никаких сомнений в том, что Милль понимал историческую относительность общественных институтов, а также по крайней мере нескольких из своих «экономических законов». В этом смысле расхожее мнение о том, что такое понимание было только у отдельных предшественников историзма, например у Р. Джонса и Сисмонди, разумеется, полностью ошибочно. Вернее было бы сказать, что явно выраженное убеждение в вечности капитализма или в его превосходстве на все времена встречалось только в отдельных случаях.

Однако читатель должен отметить, что это не означает, что мы приписываем теоретикам-«классикам» идею, согласно которой капиталистический строй — это только историческая фаза и, согласно своей внутренней логике, он должен развиться в нечто другое. Эта идея принадлежит исключительно Марксу. Даже Дж. С. Милль всего лишь придерживался мнения, что люди могут и должны изменить капиталистические институты и в конечном счете сделают это благодаря рациональному осознанию их дефектов. Он не утверждал, что институты изменятся сами по себе или что их придется изменить, как только они станут объективно непригодными. Он понял, что «мнения не носят случайный характер», 4-1 что это продукт социальных условий, и мы можем почувствовать искушение развить это высказывание в марксистском направлении. Но вряд ли это было бы оправданно: я считаю, что мы должны оставить Милля в цитадели веры в интеллектуальный прогресс, свойственный XVIII в., от которой он время от времени отходил, но всегда возвращался. Практически это не имеет большого значения, но с точки зрения науки разница велика.

Второй вопрос легкий. Экономисты, желающие служить своей эпохе и стране, принимали как должное институты своей эпохи и страны и рассуждали в их терминах. Неодинаковостью условий в разных странах объясняются некоторые различия во взглядах, которые в те времена и позднее ошибочно объясняли несовпадением аналитических принципов. Черты общей картины, выбранные английскими «классиками», выступают очень четко. Она предполагали правовые институты (если не принимать во внимание исторические пережитки общества другого типа) экономики, основанной на частной собственности, которые предоставляли так много возможностей для свободного заключения сделок, что это почти оправдывало обыкновение экономистов оставлять без внимания соответствующие ограничения. Разумеется, это означает только то, что ограничения явно и сознательно не учитывались. Дело в том, что в своих рассуждениях английские экономисты всегда имели в виду ту область, какую английские законы и административная практика оставляли для свободных решений частных лиц при условии соблюдения нравственности. Неспособсность английских «классиков» четко сформулировать свою идею подвергла их ошибочному обвинению в явном пренебрежении этическими аспектами.

Единицей частнособственнической экономики являлась фирма средних размеров. Ее типичной правовой формой было частное партнерство. Не считая пассивных партнеров, в типичных случаях фирма управлялась владельцем или владельцами; этот факт важно помнить для понимания «классической» экономической науки. Факты и проблемы крупного производства и связанные с ними факты и проблемы акционерных компаний были признаны экономистами уже после того, как их признали все остальные. Благодаря Дж. С. Миллю, справедливо порицавшему А. Смита за узость взглядов на корпоративное предпринимательство, эти проблемы получили общепринятый статус. Милль забыл только одну деталь: в 1848 г. понимание важности этого факта нельзя считать великой заслугой — и в действительности он сделал не больше А. Смита: проявив трезвый и несколько банальный здравый смысл, описал то, что было у него перед глазами. Стоит отметить еще два пункта.

Предполагалось, что в обычных условиях эти фирмы будут работать в условиях «свободной конкуренции», согласно терминологии «классиков». Эта конкуренция являлась для них скорее институциональным допущением, чем результатом определенной рыночной ситуации. Убежденность «классиков» в том, что конкурентная ситуация была очевидной и понятной для всех, была столь велика, что они не позаботились проанализировать ее логическую суть. Фактически они, как правило, даже не давали определения данного понятия. 4-2 Конкуренция просто означала отсутствие монополии (которая считалась ненормальным явлением и осуждалась, 4-3 но также не получила должного определения) и государственного установления цен. Дж. С. Миллю не без основания приписываются два важных шага. Во-первых, он подчеркивал важность установления цен на основе обычаев, главным образом для ранних цивилизаций и для стран континентальной Европы, но в некоторых случаях, таких как рента и гонорары лиц свободных профессий, также и для Англии. Во-вторых, он подчеркивал факт, который объяснял только существованием обычая, что конкуренция часто «не достигает максимума», и в этом случае следует скорректировать все выводы, сделанные на основе гипотезы совершенной конкуренции (книга II, глава 4, § 3), «независимо от того, напоминает автор об этой коррективе или нет». {Милль Дж. Основы политической экономии. Т. 1. С. 401.} Согласованное установление цен могло бы вписаться в такую картину только как еще одно, подобное чистой монополии, отклонение от нормальной практики и как заговор против общественного благосостояния, т. е. точно так же, как это происходит сейчас. Однако было одно исключение: в схеме Дж. С. Милля профсоюзы были нормальным элементом институциональной структуры, а в законах против них «проявился дьявольский дух рабовладельчества» (книга V, глава 10, § 5). {Милль Дж. Основы политической экономии. Т. 3. С. 328.}

Следует запомнить еще один момент. Многие английские экономисты сурово критиковали земельную систему своей страны. 4-4 Но когда они непосредственно не занимались ее критикой или обсуждением альтернатив, они принимали существование такой земельной системы как данность в том смысле, что в своих рассуждениях ссылались на нее и на английский тип землевладельцов, обладателей больших поместий, не эксплуатировавших их. В данном конкретном случае рассуждения с точки зрения существующих институтов имели преимущество по сравнению с рассуждениями о фирме, управляемой самим владельцем: поскольку землевладельцы и фермеры были разными людьми, то теоретику было легко разделять их экономические «функции». Но так как в большинстве случаев владелец фирмы, «капиталист», одновременно и управлял ею, то теоретику в этом случае было трудней распознать разделение «функций». Это служит нам интересным уроком: может случиться, хотя мы не имеем права видеть здесь что-то большее, чем простую удачу, что в конкретчной исторической ситуации, которая в целом не имеет в себе ничего вечного, выявляются факты и связи, имеющие всеобщее аналитическое значение. Конечно, обычно бывает наоборот, и мы все время должны следить, с одной стороны, за ограничениями, которые эти конкретные институциональные допущения могут наложить на результаты «классиков», а с другой— за возможными объяснениями этих результатов, которые могут быть найдены в особенностях рассматриваемой социальной структуры.

Наш третий вопрос, касающийся метода, используемого «классиками» при обсуждении социальных институтов, будет обращен ради краткости только к творчеству Дж. С. Милля. 4-5 В качестве примера рассмотрим его взгляды на наследование. 4-6 Обсуждение достигает высшей точки в рекомендациях, согласно которым а) свобода распоряжаться наследством должна быть общим правилом, за исключением некоторых обязательных оговорок направленных на обеспечение потомков, а также условий, по которым никому «не должно быть разрешено получать в виде наследства суммы, превышающие размеры измеренного независимого состояния» {Милль Дж. Основы политической экономии. Т. 3. С. 270}; b) «в случае отсутствия завещания вся собственность умершего переходит к государству» {Милль Дж. Основы политической экономии. Т. 1. С. 369}, причем предусматриваются «справедливые и разумные» меры, обеспечивающие потомков. Сами по себе эти рекомендации, а также содержащееся в них понятие о «справедливости» представляют интерес с другой точки зрения, отличной от нашей: для историка цивилизации они раскрывают часть системы культурных ценностей, отстаиваемых ведущим интеллектуалом середины викторианской эпохи, принадлежавшим к среднему классу. 4-7 Но за этими рекомендациями кроме чистой идеологии скрывается нечто аналитическое по своей природе, допускающее применение научного метода. Тем не менее данный научный метод не тот, какого мы могли бы ожидать. Милль не ставил задачу исторически или социологически объяснить происхождение и различные формы института наследования. Это, как весьма пространно показал Милль, рассматривая институт собственности (книга II, глава 1, §2), не является задачей «социальной философии». В компетенцию последней входит проблема социальной целесообразности институтов, но не в существующей ныне форме, а таких, какие могло бы ввести общество, свободное от традиции или «предубеждений», по совету, как я полагаю, социального философа. Возможно, это не вполне научный способ изложения вопроса, но он достаточно ясно показывает миллевский метод анализа социальных институтов: целесообразность того или иного из них зависит от его влияния или роли в экономическом организме — практически от результатов, которых следует ожидать от данных изменений данной модели; а затем Милль приступает к анализу этих результатов. В процессе анализа этот борец с предубеждениями в действительности оказывается беззащитной жертвой предубеждений против всего, что далеко от его собственного образа жизни или образа мыслей, и демонстрирует при этом удручающую узость взглядов. 4-8 Но сами по себе и задача, и метод являются по сути научными (аналитическими).

b) Государство в «классической» экономической теории. В главе 2 данной части мы познакомились с множеством фактов, касающихся «политики», предлагаемой экономистами рассматриваемого периода, а также смысла и недостатков того, что было названо «системой естественной свободы». В главе 3 мы рассмотрели некоторые типы политической социологии, в том числе марксистскую теорию государства. В главе 4 нам несколько раз представилась возможность отметить позиции, занимаемые отдельными экономистами по отношению к роли государства в экономической деятельности. В данном разделе мы не будем касаться этих тем, а также каких бы то ни было философий, идеологий и политических предпочтений — они были отчасти просто философиями, идеологиями и предпочтениями деловых людей класса, который, крепко стоя на ногах в экономическом плане, ничего не хотел от правительства, кроме правовой защиты и низких налогов, — а также связанных с ними политических рекомендаций. Вместо этого мы сосредоточимся на единственном вопросе: какое отражение все это нашло в экономическом анализе? Или, поскольку все это входит в экономический анализ или оказывает на него влияние путем допущений, которые делают экономисты относительно природы государства (правительства, парламента, государственного аппарата) и его обычных функций и эффективности, насколько реалистичны были допущения, сделанные экономистами, если принимать во внимание исторические условия, к которым должны были применяться их аналитические тезисы? Ответ, по-моему, должен быть следующим: эти допущения вполне приемлемо воспроизводили условия, существовавшие в то время в странах, где жили эти экономисты. Практически все экономисты независимо от своих желаний были убеждены в том, что, по выражению Дж. С. Милля, laissez-faire было общим правилом управления экономическими делами страны, а то, что называлось характерным термином «вмешательство государства», являлось исключением из этого правила. Хотя существование указанного факта в разных странах было обусловлено разными причинами, он не только принимался без доказательства, но и представлял собой практическую необходимость. Ни один ответственный правитель тогда и ни один ответственный историк сейчас не мог и не может сомневаться, что при тогдашних социальных и экономических условиях и органах государственного управления любое амбициозное предприятие в области регулирования и контроля могло бы привести только к провалу. В остальном между экономистами разных стран существовали широкие разногласия по вопросу, что могла бы и что «должна» была делать государственная власть. Но, как указывалось в главе 2, они в большой степени объяснялись различиями не в экономических принципах, а в условиях разных стран4-9. И в той мере, в какой это касается профессиональных экономистов, практически все разногласия вмещались в следующую фразу: «расхождения во мнениях относительно пределов исключений, необходимых или желательных, одобренных или не одобренных, из правила laissez-faire».

Поясним сказанное на примере Англии. 4-10 В этой стране не было революции, которая смела бы громоздкую структуру бюрократии XVIII в., неэффективную, расточительную, со множеством синекур, ассоциировавшуюся с непопулярной меркантилистской политикой и даже с политической коррупцией. До возведения иной, более эффективной, конструкции старую следовало в любом случае (независимо от того, чем ее собирались заменить) постепенно сносить, чтобы очистить площадку для новой постройки. И пока этого не было сделано, существовавшая машина государственного управления просто не достигала уровня ни одной из тех сложных задач, которые влечет за собой новая система регулирования или Sozialpolitik. К чести Дж. С. Милля, его суждения показывают, что он это понимал. В принципе он не был против широкого участия государства в экономике. Он не питал иллюзий относительно какого-либо философски определенного «необходимого минимума» функций государства. Но он сознавал несомненное в тех условиях превосходство предпринимательского управления производственными ресурсами над тем, которое могли осуществлять государственные чиновники его времени. И не только это. Внимательный читатель его трактата не преминет заметить, сколько раз Милль, придя к выводу о «желательности» той или иной меры (например, замены подоходного налога налогом на потребительские расходы), отказывается от намерения превратить это суждение в практическую рекомендацию из-за непреодолимых административных трудностей, а в то время они действительно были непреодолимы. Другие английские «классики», не говоря уже о фанатичных антиэтатистах, которых породила эта социальная ситуация, особенно во Франции, не только не поняли, что эти условия были преходящими, но даже утверждали как само собой разумеющееся, что упраздняемый бюрократизм никогда не должен быть заменен чем-либо другим, т. е. функции правительства и бюрократического аппарата должны быть вполне «естественно» сведены к определенному минимуму. Но даже такое отражающее реальную тенденцию мнение, являясь допущением относительно части институциональной структуры, экономического процесса, не снижает ценности их экономического анализа. Но мы можем сделать еще шаг вперед. Из нашей аргументации следует, что классический анализ в отношении обсуждаемого предмета был обоснован, потому что его допущения относительно роли государства были реалистичны, хотя и ограничены во времени. Следовательно, он мог стать неприемлемым для любого другого периода вследствие временной ограниченности этих допущений, невзирая на их текущую реалистичность. Это справедливо для большого числа допущений в прикладной экономике и в еще большей степени касается рекомендаций. Но это неверно в отношении самого «классического» анализа. Нам всегда необходимо понимать то, что мы хотим регулировать и контролировать. Это означает, что для решения самых различных экономических задач, которые ставит перед собой правительство, необходима теория «классического» типа, если речь идет только о регулировании и контроле. Конечно, при социализме нужна теория другого типа. Ввиду аналитических дефектов «классической» экономической теории, мы не станем обращаться к ней за информацией, скажем, относительно факторов, объясняющих рост безработицы. Но тот факт, что ее допущения, касающиеся роли законодательства и государственного управления, не отвечают условиям нашего времени, сам по себе еще не является основанием для нашего отказа от обращения к классической теории. Разумеется, читателю понятно, как трудно было принять это более поздним историкам экономической мысли, которые почти ничем не интересовались, кроме идей, социальных доктрин или философий и политических рекомендаций, и были не в состоянии решить, какой из тезисов классиков следовало опустить, а какой оставить в том случае, когда мы опускаем какой-либо элемент из их представлении об институциональной структуре.

с) Нация и классы. В заключение данного раздела я хочу коснуться двух из многочисленных пробелов в нашем обзоре институциональных аспектов «классической» экономической теории. Мы не останавливались на том, как экономисты того периода подходили к социальному феномену, который мы называем нацией или страной. Мы также не рассмотрели их концепцию классовой структуры общества. Первый вопрос имеет отношение к экономическому анализу по трем пунктам. Прежде всего, это фактор — некоторые назвали бы его доминирующим фактором — в общей социологии или социальной философии многих экономистов; все, что необходимо сказать об этом для целей данной книги, было изложено в главе 3 (в частности, под заголовком «Романтизм»). Второй пункт— это национальная точка зрения в экономической политике, о которой мы кое-что узнали из главы 4 (Кэри, Лист) и которой вновь коснемся в § 3 главы 6, где говорится о внешней торговле. Наконец, интересно задаться вопросом о том, в какой мере экономисты того периода учитывали национальные различия в экономическом поведении, а также различия в национальном самосознании в качестве мотивов экономического поведения; этот вопрос будет рассмотрен ниже (глава 6, § 1). Тема общественных классов представляет собой удобный переход к следующему разделу.

В экономической науке, как и в других общественных науках, термин «класс» обозначает две разные вещи, которые с точки зрения строгой логики не имеют между собой ничего общего. Говоря об общественных классах или о классовой структуре общества, мы имеем в виду реальное явление, существующее независимо от деятельности исследователей; реально или метафорически мы можем утверждать, что общественный класс — это существо, которое думает, чувствует и действует. Но мы также говорим о классах, когда не имеем в виду ничего, кроме категорий, обязанных своим существованием классификаторской деятельности исследователей. Так, говоря о движениях рабочего класса, мы имеем в виду массы индивидов, объединяющихся вокруг группового стандарта и формирующих определенное психологическое единство, общественный класс. С другой стороны, рассматривая группу людей, извлекающих свои доходы из продажи услуг (личных усилий), мы обнаруживаем, что сочетаем таким путем социальные типы, имеющие между собой мало общего и едва ли чувствующие и действующие в унисон. Это подметальщики улиц и кинозвезды, чернорабочие и управляющие, уборщиццы и генералы. Иначе говоря, мы рассматриваем категорию, которую образовали сами. Если бы этим исчерпывалось все, то нам было бы достаточно упомянуть об очередном источнике путаницы в экономических дискуссиях и уточнять в каждом отдельном случае, что подразумевал под словом «класс» тот или иной автор: общественные классы, представляющие собой полнокровную реальность, или категории участников экономического процесса, представляющие собой бледные абстракции. 4-11Но с упомянутым простым различием связана важная проблема, о которой необходимо поговорить здесь же.

У Маркса «два класса участников экономического процесса», 4-12 капиталисты и пролетарии, — не просто категории, а общественные классы. Это существенная черта марксистской системы. Она объединяет социологию Маркса с его экономической теорией — основой обеих служит одна и та же классовая концепция. С одной стороны, общественные классы социологии являются ipso facto {тем самым} категориями экономической теории; с другой стороны, категории экономической теории являются ipso facto общественными классами. Важность этой характерной черты становится особенно ясной, если мы рассмотрим ее отношение к классовому антагонизму, который в данной системе представляет собой одновременно исключительно экономический феномен и самый важный факт всей досоциалистической истории человечества. Мы увидим, что с этой точки зрения любая попытка образовать какие-либо экономические категории, кроме общественных классов, обязательно предстанет как попытка отбросить или затемнить самую суть капиталистического процесса или, как говорят марксисты, «лишить экономическую теорию ее социального содержания». Подобная попытка не только запятнана «апологетикой», она считается бесплодной и не может привести к решению реальных проблем экономической науки.

Однако немарксистская экономическая наука с неменьшей и все возрастающей настойчивостью отстаивала противоположную точку зрения и рассматривала ту самую черту, которой гордились (и гордятся) марксисты, как свидетельство пережитков, донаучных моделей мышления. Это было неизбежным следствием прогресса в области анализа, в ходе которого все яснее становилось отличие чисто экономических отношений от других, связанных с ними в действительности. При анализе экономических явлений категории, отличные от тех, что входили в классовую структуру общества, оказались полезнее и более удовлетворяли требованиям логики. Это не влечет за собой игнорирования каких-либо относящихся к делу аспектов классовой борьбы от классовых аспектов исследуемых отношений вообще. 4-13 Вместе с тем использование этих категорий в анализе увеличило возможность рассмотреть все самые разнообразные аспекты действительности.

Как мы увидим, экономисты рассматриваемого периода сделали большой шаг на пути к экономическому анализу в терминах экономических типов, отходя от экономического анализа в терминах общественных классов. Логичный путь состоял в том, чтобы выработать теорию общественных классов, включить ее в экономическую социологию, а затем сконструировать экономические категории для использования в экономическом анализе. Но экономисты по нему не последовали, поскольку этот процесс потребовал бы осознания связанных с ним проблем, от которого они были очень далеки. Вместо этого они «срезали путь»: они просто превратили (с небольшими модификациями) социальные группы, известные широкой публике, в категории экономического анализа. За исключением Маркса, чей анализ общественных классов, каким бы дефектным он ни был, все же оставался анализом, они не предприняли ни единого аналитического усилия. Надо сказать, что они никогда не испытывали нужды в таком усилии, поскольку социальные группировки, существующие в обыденном сознании, были достаточно пропитаны экономическим смыслом, чтобы сделать их адекватными для достаточно грубо поставленных целей «классического» экономического анализа. Земельная аристократия, возвышавшаяся над остальной частью общества, всегда производила сильное впечатление на человека с улицы. Едва ли менее заметной была часть общества на другом конце шкалы — «бедняки» в сельском хозяйстве и промышленности. Кроме того, человек с улицы видел фермеров, ремесленников, промышленников, денежных людей, банкиров, торговцев и т. п., а не единый класс деловых людей и, конечно, склонен был отдельно трактовать свободные профессии. В последнем с ним были более или менее согласны экономисты-«классики». 4-14 Что касается остальных групп, то экономисты-«классики» оказали скромную услугу анализу, собрав их всех вместе, в одну экономическую категорию для некоторых, но не всех целей и назвав их «капиталистами». Это название вскоре стало общепринятым в экономической литературе. 4-15

Таким образом, из всех ведущих аналитиков один Маркс сознательно и принципиально сохранил «классовый» характер экономических типов. Он не мог не заметить преобладающую тенденцию отхода от этой позиции, но отнесся к ней как к одному из симптомов нравственной деградации буржуазных экономистов, у которых, как он считал, больше не осталось ни мужества, ни честности, чтобы смотреть в лицо реальным проблемам. В то же время он с одобрением отмечал малейший признак распространенного смешения двух аспектов, которые можно найти у ранних «классиков» , особенно у Рикардо. Наличие таких признаков мы естественно должны были обнаружить в процессе не только медленного, но и подсознательного аналитического развития. Но насколько они были важны? Рикардо действительно говорил о распределении «продукта земли» как о процессе распределения между «тремя классами общества» (см. предисловие к его книге). Возможно, здесь подразумевается классовый аспект. Однако, если понимать это выражение буквально, то и все предложение следует понимать буквально, а это превратило бы Рикардо в физиократа. Далее, его теория заработной платы, насколько она вообще адекватна действительности, подходит только к случаю оплаты ручного труда класса пролетариев. И наконец, Рикардо, согласно традиционной интерпретации, подчеркивал антагонизм классовых интересов; в частности, он рассматривал интересы землевладельцев как «всегда противоположные» интересам остальной части общества. Разумеется, это больше всего пришлось по душе Марксу и другим экономистам, принявшим данное положение за основную черту экономической теории Рикардо. Таким экономистам, как Кэри и Бастиа, это нравилось в наименьшей степени. Но что касается старой теории заработной платы, принятой Рикардо, то было совершенно очевидно, что он не придавал ей какого-либо оттенка, связанного с классовой борьбой. Скорее всего, то, что его теория была обоснована лишь в малой части, явилось неизбежным результатом дефектного аналитического аппарата, а не намерения подчеркнуть классовые аспекты. Что касается его общего подхода к классовым интересам, необходимо очень точно различать два момента. Подобно большинству «классиков», Рикардо был очень чуток к политическому смыслу каких-либо экономических выводов. Будучи одним из поборников свободной торговли зерном, он относился к ней как к политической мере, направленной против экономических интересов некоторого общественного класса, что в данном случае сливалось у него воедино. И так было всегда, когда рассматривалась какая-либо политическая проблема. Разумеется, политические взгляды приводят к партийным разногласиям, а партийность привносит социально-классовый элемент.

Я крайне далек от требования, чтобы при обсуждении политических вопросов не учитывали этот классовый элемент и рассуждали с точки зрения воображаемого общего блага. Но значение самого по себе противостояния классовых интересов в экономическом анализе Рикардо — это совершенно другой вопрос. Оно сводится к суждениям о долговременных тенденциях движения относительных долей факторов производства (см. ниже, глава 6, § 6). Например, Рикардо утверждал, что доля землевладельца имеет тенденцию к увеличению за счет главным образом доли капиталиста. Однако это не является классовым антагонизмом ни в марксистском, ни в обычном смысле. Маркс, признававший только два класса, видел классовую «борьбу», экономическую и политическую, только между ними, свидетельствуя тем самым, что, по его мнению, противопоставление интересов в рикардианском смысле не составляет классового антагонизма. В обычном смысле классовый антагонизм означает антагонизм между общественными классами — это реальность, которая проявляется, например, на политической арене. Отмеченная Рикардо антагонистическая тенденция движения долей производственных факторов не является ни необходимым, ни достаточным условием возникновения этого явления. Это, по-видимому, подтверждает наш тезис о том, что классовый аспект категорий Рикардо в действительности является всего лишь пережитком и не важен для его системы, а Кэри, Бастиа и все авторы, пошедшие по аналогичному пути, ошибались, когда, думая что рикардианские тенденции движения долей производственных факторов означают общественные конфликты, начали выступать против них.