6. «Классическая» концепция экономического развития

Выше (часть I, глава 4, § 1d) я попытался объяснить значение и роль того, что я назвал «видением», этого первого восприятия или впечатления от явлений, которые предстоит исследовать. Эмпирический и «теоретический» анализ этих явлений постоянно обогащая друг друга, приводят наконец к научным выводам. Но когда нас не интересует что-либо более амбициозное, чем формулировка связи между собой (в чисто логическом плане) экономических величин, т. е. когда нас интересуют логика статического равновесия или основные черты стационарного процесса, роль видения очень скромна, поскольку мы работаем над несколькими весьма очевидными фактами, понимание которых дается нам легко. Иная ситуация возникает, когда мы ставим перед собой задачу анализа экономической жизни в процессе вечных изменений. В этом случае значительно труднее ясно увидеть действительно важные факторы и черты этого процесса, чем после их определения (или когда мы думаем, что их определили) сформулировать способы их функционирования {modi operandi}. Следовательно, здесь «видение» и все ошибки, ему сопутствующие, играют большую роль, чем в другом типе исследований. Это можно проиллюстрировать на примере стагнационистского тезиса нашего времени, т. е. на примере концепции, согласно которой капиталистическая система истощила свои ресурсы, возможности частного предпринимательства иссякли и наша экономика в конвульсиях входит в состояние «вечной стагнации» или, как некоторые предпочитают говорить, «зрелости». Несомненно, для формулировки такой концепции, воплощенной также в теоретических моделях, были собраны факты и аргументы. Но очевидно, что эти факты и аргументы рационализировали ранее существовавшее видение или впечатление, которое они сами не смогли бы создать хотя бы потому, что относящиеся к данной теме наблюдения распространяются на период, слишком короткий и подверженный чересчур сильному влиянию явно аномальных событий, чтобы гарантировать надежность каких-либо выводов или предсказаний. Видения экономистов были ничем не лучше и сто лет тому назад. Рассмотрим три типа видения экономического будущего человечества, которые пытались сформулировать и утвердить авторы-экономисты рассматриваемого периода. Иными словами, рассмотрим три типа теорий экономического развития.

Первый тип ассоциируется главным образом с именами Мальтуса, Уэста, Рикардо и Джеймса Милля и полностью оправдывает присвоенный этим исследователям титул «пессимистов». Широко известны следующие черты этого типа теорий: демографическое давление, уже имеющее место, но в большей степени ожидаемое; убывающая отдача природы в ответ на человеческие усилия увеличить запас продуктов питания; отсюда падение чистой отдачи в промышленности, более или менее постоянный уровень реальной заработной платы и стабильно растущая (абсолютно и относительно) земельная рента. В данном случае нас не интересует метод, с помощью которого «классики» придали аналитические свойства своему «видению», т.е. каким образом они формулировали свои «законы» народонаселения, убывающей отдачи в сельском хозяйстве и т. д. и какое аналитическое применение они им нашли. К этому мы подойдем в следующей главе, а сейчас нас интересует только их видение, подоплека их анализа или, если угодно, их предрассудки.

Особенно интересно наблюдать в этом видении полное отсутствие воображения. Эти авторы жили на пороге самых удивительных процессов развития экономики за всю историю человечества. У них на глазах широкие возможности превращались в реальность, но они не видели ничего, кроме стесненной со всех сторон экономики и непрерывной и все менее и менее успешной борьбы за хлеб насущный. Они были убеждены, что технологическое совершенствование производства и увеличение капитала в конце концов не смогут противодействовать фатальному закону убывающей отдачи. В своем труде Elements Джеймс Милль даже предлагал соответствующие «доказательства». Иначе говоря, все они были стагнационистами. Или, пользуясь их собственным термином, все они ожидали наступления в будущем стационарного состояния, которое в данном случае означает не аналитический инструмент, а будущую действительность.

По-видимому, Дж. С. Милль был в лучшем положении. Он отбросил всякий «пессимизм» и был достаточно умен, чтобы понять, что нет причин оценивать будущее положение масс иначе как «многообещающее». Однако он думал так только потому, что верил, — как другие мальтузианцы, такие как Чалмерс, верили до него, — что человечество восприняло урок Мальтуса и было близко к тому, чтобы добровольно ограничить рождаемость, и, таким образом, гонку между капиталом и населением выиграет первый. В этом Милль оказался лучшим пророком, чем другие. Но он не имел представления о том, чего достигнет в скором времени капиталистический механизм производства. Напротив, к концу жизни (около 1870г.) он стал настоящим стагнационистом в современном смысле, полагая, что экономика частного предпринимательства сделала достаточно много из того, на что была способна, и экономический процесс уже приближался к стационарному состоянию. Но между ним и стагнационистами нашего времени есть разница. В отличие от А. Смита в Рикардо он рассматривал стационарное состояние без опасения (Основы. Кн. IV. Гл. 6), поскольку устранил из своей аргументации пугало перенаселенности. Но он также не разделял опасений современных стагнационистов, поскольку не боялся пугала недопотребления. Для него стационарное состояние было очень удобным миром без «суматохи» (его термин), где был бы не прочь жить такой философ, как он, и где царило бы всеобщее умеренное процветание. 6-1 На вопрос, может ли существовать социальная структура капитализма в условиях, когда утрачена главная функция капиталистического предпринимателя, мы можем ответить за него следующим образом: Милль рассматривал наступление стационарного состояния как очень постепенный процесс, облегчающий необходимую адаптацию институтам и сознанию людей. В согласии со всеми английскими «классиками» (возможно, стоит сказать: в согласии с духом того времени) он сильно недооценил роль личной инициативы в процессе экономического развития и соответственно весьма преувеличил значение простого роста физических средств производства и соответственно важность сбережений. 6-2 Принимая теорию инвестиционного процесса Тюрго— Смита, он счел самим собой разумеющимся тот факт, что для капиталовложений прежде всего нужны средства. Инвестиции как таковые не представляли дополнительной проблемы: ни их немедленное осуществление (в нормальном случае оно и было немедленным), ни направление, поскольку не было сомнения, что инвестор будет руководствоваться возможностями капиталовложений, одинаково очевидными для всех и существующими независимо от инвестора. 6-3 В таком случае сбережение было мощным рычагом экономического развития и никогда не создавало препятствий; сам по себе акт сбережения не воздвигал их, поскольку накопленная сумма немедленно расходовалась на производительный труд; происходящий в результате этого рост производственных мощностей не вызывал затруднений, поскольку продукция правильно спланированного производства всегда могла быть продана по ценам, покрывающим издержки. 6-4 Пользуясь нашим собственным термином, схема экономического развития, представленная Дж. С. Миллем, как и схема Сэя, была в сущности непрерывной. Схемы Мальтуса и Сисмонди служат примерами схем, работающих с перебоями, но в обоих случаях причинами перебоев являлись не столько сбережения как таковые, сколько происходящий благодаря им рост производственных мощностей. Схема Рикардо также была подвержена перебоям, но по другой причине, таящейся в его интерпретации закона убывающей отдачи.

Второй тип видения экономического будущего — «оптимистический» — может лучше всего быть представлен такими именами, как Кэри и Лист. Что бы мы ни думали о достоинствах их технического анализа, у них по крайней мере не было недостатка в воображении. Они интуитивно понимали, что доминирующей чертой капитализма была его способность создавать производственные мощности, и они видели его огромные потенциальные возможности в недалеком будущем. Большинство экономистов Европейского континента, проявляя меньшую силу воображения, но большую глубину суждений, отказывалось разделять «пессимизм» рикардианцев и Мальтуса. По крайней мере большинство из них смягчило его. Кроме того, вполне естественно, что те, кто в какой-то степени следовал в направлении, обозначенном Сэем, понимали, что видение Рикардо не подтверждалось ни фактами, ни анализом. Они были названы «оптимистами», и частично (но не полностью) под влиянием Маркса создалась традиция презирать их как поверхностных ученых. Эта точка зрения исторически связана со многими писателями типа Бастиа, вполне заслужившими такую характеристику. Но сам по себе этот «оптимизм» был результатом того, что их видение и теория были правильнее, чем у «пессимистов», но степень правильности какой-либо доктрины ни в коем случае не может всегда положительно коррелировать со способностями тех, кто ее излагает. 6-5

Третий тип видения экономического будущего и соответствующих теорий экономического развития будет представлен только Марксом. Основанный на диагнозе социального положения в 1840-1850-х гг., идеологически искаженный в самом корне, 6-6 безнадежно ошибочный в своем пророчестве непрерывного роста обнищания масс, неадекватно подкрепленный эмпирически и аналитически, труд Маркса все же остается самым мощным из всех. В его общей научной схеме развитие не было тем, чем оно являлось у других экономистов того периода, т. е. приложением к экономической статике, — оно служило центральной темой. И он сосредоточил свою аналитическую мощь на задаче, заключающейся в том, чтобы показать, как экономический процесс, изменяющийся в силу собственной внутренней логики, непрестанно изменяет социальную структуру и общество в целом. Мы уже подробно останавливались на величии этой концепции; ниже мы кратко обсудим ее аналитические аспекты.

Здесь мы сможем упомянуть только два пункта. Во-первых, никто, даже самые пылкие оптимисты, с которыми у Маркса этот пункт был общим, не обладал тогда более полной концепцией, касающейся размеров и мощности капиталистического двигателя в будущем. С причудливым налетом теологии Маркс неоднократно говорил, что «исторической задачей» или «привилегией» капиталистического общества является создание производственного аппарата, отвечающего требованиям более высокой формы человеческой цивилизации. Сколько бы современный позитивизм ни возмущался его методом, истинность того, что он стремился выразить, достаточно очевидна.

Во-вторых, двигатель экономического развития, по Марксу, не был похож на совершенно бесцветный процесс «сбережения» Дж. С. Милля. Маркс связал сбережения (или капиталовложения) с технологическими изменениями, чего нельзя найти в «Принципах» Дж. С. Милля. Однако все равно двигателем является «сбережение», которое у Маркса, так же как и у Милля, моментально превращается в инвестиции. Использование Марксом термина «накопление», а также его резкие выступления против «детских сказок» (kinder fibel) о том, что физический капитал создается путем сбережений, завуалировали, но не устранили этот факт. У Маркса были причины не любить термин «сбережения», одни из них были вескими, другие — слабыми. В частности, капиталистические состояния, как правило, создаются не в результате сбережения денежных доходов и старательного их накопления, а путем создания источников доходов, капитализированная ценность которых составит затем «состояние». Однако выводы из вышесказанного едва ли понравились бы ему больше, чем картина, изображающая, как хорошие и бережливые парни копят средства, пока не станут богатыми. Итак, эксплуатация должна продолжаться вечно, причем это предположение является столь жестким, что грозит подорвать на объяснительную ценность его схемы: для общественного процесса в целом основным моментом в любом случае является использование капиталистических прибылей в Целях создания производственных мощностей независимо от того, является ли или нет источником прибыли эксплуатация и вкладываются ли вновь эти прибыли в производство с целью продолжения эксплуатации. Этот основной момент, который должна отметить история экономического анализа, по существу одинаков и у Маркса и у Милля независимо от фразеологических отличий в их способе выражения идеи.