1. Аксиоматика. Четыре постулата Сениора

Сениору принадлежит честь первой попытки сознательно и четко изложить постулаты, которые необходимы и достаточны для того, чтобы постепенно создать (сказать «вывести» было бы ошибочно) небольшой аналитический аппарат, обычно называемый «экономической теорией», или, иначе говоря, обеспечить для него аксиоматическую основу. Ценность данной попытки лишь незначительно снижена неполнотой перечня постулатов и некоторыми другими его недостатками, а также тем, что Сениор определил этот аппарат весьма узко и приравнял эту теорию к «политической экономии», за что был подвергнут нападкам. Ценность этой попытки усиливает тот факт, что она была предпринята в ходе общей чистки существующего теоретического построения и составила часть более широкой попытки строгой концептуализации. Вначале он отшлифовал концепции богатства и ценности (меновой); затем он выдвинул свои четыре основных тезиса — постулата; и наконец, он представил под неадекватной рубрикой «Распределение» (больше подошло бы название «Обмен» или «Ценность и распределение») ряд дополнительных концепций и зависимостей, которые, как предполагается, составляют теоретическую систему вместе с дальнейшим развитием постулатов, решающих большую часть проблем, обычно рассматриваемых под рубрикой «Производство». Как чисто теоретическое начинание его работа явно выше труда Рикардо. Теперь перейдем к рассмотрению постулатов, пользуясь при этом любой возможностью, чтобы заглянуть дальше.

[а) Первый постулат.] Первый постулат гласит: «Каждый человек желает приобрести дополнительное богатство с возможно меньшими жертвами». 1-2 Подобный тезис, по крайней мере неявно, лежит в основе всех теоретических рассуждений и с тем же успехом вписался бы и в тексты Рикардо или Мальтуса. Адам Смит и Дж. С. Милль принимали его как нечто само собой разумеющееся, Лодердейл близко подошел к тому, чтобы изложить его открыто. На языке следующего периода, например на языке Маршалла, это положение может быть выражено следующим образом: каждый человек желает максимизировать разницу между общей суммой своих удовлетворений и общей суммой принесенных жертв, причем то и другое должно быть приведено к настоящему моменту. Но какова природа и место этого тезиса?

Сениор называет его «продуктом сознания» и отличает от трех других постулатов, которые являются «продуктами наблюдения». Смысл не изменится, если мы назовем его продуктом интроспективного наблюдения. Более того, развивая это положение (см., например, р. 27-28), 1-3 он комментирует поведение голландцев, англичан и мексиканских индейцев, что, очевидно, основано на некоторого рода внешних наблюдениях. Следовательно, мы можем отнести и этот случай к результатам наблюдений и впредь применять эту общую характеристику ко всем четырем его постулатам или любому другому постулату, сформулированному любым экономистом. Таким путем мы подтвердим на примере (и частично оправдаем) мнение Сэя о том, что экономическая наука основана на наблюдениях (хотя он называл их «экспериментами»), что, как мы видим, несмотря на кажущиеся разногласия, вполне согласуется с позицией Сениора.

Никто никогда не отрицал и не опровергал на практике ту истину, что экономическая теория, подобно любой другой, основана на наблюдении. Сениор, не уделяя особого внимания наблюдениям и сосредоточившись на выводах из них, мог создать ложное впечатление, кроме того, он сам мог придерживаться ошибочных взглядов относительно сравнительной важности наблюдения и выводов, но на деле, а не на словах, он вовсе не трактовал экономическую науку как toto caelo {полностью} «дедуктивную». Факты, полученные в результате наблюдения, входят в теорию как гипотезы, предпосылки или «ограничения», т. е. как обобщенные утверждения, вытекающие из наблюдения. 1-4 Когда мы хотим подчеркнуть нашу уверенность в их обоснованности, то называем их «законами», как, например, «психологический закон» Кейнса о склонности к сбережению. В случае, когда мы просто хотим подчеркнуть нашу решимость не подвергать их сомнению в ходе данного конкретного обсуждения, мы называем их «принципами». Но в действительности все эти слова означают одно и то же, и нет причин философствовать по их поводу. Это относится как к фактам, находящимся на границе нашей области науки, так и к фактам, ей принадлежащим. Как указывалось выше, разница состоит только в том, что в первом случае мы не чувствуем полной ответственности за обоснованность наших утверждений, а во втором ее сознаем.

Совершенно другой вопрос — удовлетворены ли мы тем типом наблюдений, который использовали Сениор, Рикардо или Милль. Чтобы понять «классический» или любой другой теоретический метод, мы должны четко различать три аспекта данного вопроса. Во-первых, существует проблема выбора из двух способов наблюдения: путем интроспекции или путем повседневного опыта. Многие экономисты более позднего периода, особенно основатели так называемой австрийской школы, твердо стояли за использование обоих типов. В частности, Визер как будто полностью соглашался с Дж. С. Миллем, принимая обыденный опыт как законное основание, стартовую площадку для развития теории. Иногда критики заходили так далеко, что требовали исключить оба метода на том основании, что интроспекция и обыденный опыт всего лишь прикрывают чисто спекулятивные утверждения. В ответ на эту крайнюю форму критицизма можно возразить, что некоторые постулаты, например такие, согласно которым бизнесмены в целом предпочитают делать деньги, а не терпеть убытки, явно недалеки от истины, поэтому нет оснований настаивать на сложных исследованиях с целью их доказательства. Но менее радикальные формы такой критики не могут быть опровергнуты аналогичным образом. Есть случаи, например обычай делать сбережения, в которых нельзя убедительно сослаться на интроспекцию и обыденный опыт, и даже там, где эти методы можно применить, относительная важность и modus operandi {механизм действия} фактов, входящих в постулат, требуют подтверждения с помощью более надежных методов.

Теперь мы можем перейти ко второму аспекту нашего вопроса. Постулат Сениора включает наблюдение, но, возможно, неадекватное наблюдение. Можем ли мы в таком случае отбросить все, что находится между обложками его книги? Очевидно, нет. Если освободить постулат от излишних утилитаристских ассоциаций, его следует признать обоснованным. Все возражения, которые могут быть выдвинуты против постулата Сениора на том основании, что он преувеличил роль эгоизма, переоценил рациональный элемент в нашем поведении и пренебрег историческими различиями в интенсивности желания достичь «богатства» в различные периоды времени и в разных местах, достаточно полно учтены в его комментариях. Если мы все-таки испытываем недоверие, то следует начать соответствующее исследование. Все остальное — чистый обструкционизм. Пока очевидная на первый взгляд обоснованность постулата не будет опровергнута результатами исследования и пока не будут определены конкретные проблемы, для которых такая обоснованность неочевидна, но которые тем не менее пытались решить экономисты-критики, мы можем называть анализ Сениора примитивным, — все учение Сениора, Рикардо и Милля примитивно, причем выводы не меньше, чем наблюдения, — но мы не можем отрицать его научный характер или называть его в принципе ошибочным.

Третий аспект нашего вопроса выявляется, когда мы спрашиваем себя, нельзя ли изменить формулировку первого постулата Сениора таким образом, чтобы обойти возникшие или могущие возникнуть возражения. Но, поскольку экономисты рассматриваемого периода грешили психологизмом в значительно меньшей степени, чем экономисты следующего периода, нам лучше отложить обсуждение этого пункта.

[b) Второй постулат: принцип народонаселения]. Второй постулат Сениора устанавливает следующий принцип народонаселения: «Население земного шара, или, иными словами, численность населяющих его людей, ограничивается только моральным или физическим злом или страхом перед нехваткой тех предметов богатства, к которым привыкли люди каждого класса» (р. 26). Мы пользуемся данной возможностью, чтобы бегло коснуться вклада Мальтуса и развернутой по этому поводу дискуссии. Кроме того, уместно добавить несколько замечаний, касающихся истории теории народонаселения в последующий период, что позволит нам опустить это в части IV. Такое решение продиктовано тем, что во второй половине XIX в. интерес экономического анализа к этой проблеме значительно ослаб и она выросла в полусамостоятельную науку {демографию}, которую невозможно рассмотреть в данной книге. [Пометка Й.А.Ш.: «Интерес вернулся в наши дни».]

Мы уже видели, что все факты и аргументы, представленные Мальтусом в первом издании его «Опыта» (1798), вплоть до подробностей анализа и практического применения, были разработаны до него таким количеством авторов, что мы можем считать их широко известными и общепринятыми в начале 90-х гг. XVIII в. Следовательно, данный случай отличается от еще более многочисленных случаев, чаще встречающихся в экономической науке, чем в других науках, когда идея, которую мы связываем с определенным именем, была предвосхищена «предшественниками». Это не означает обвинения в плагиате или отрицания «субъективной» оригинальности. Но это снижает вклад Мальтуса, который лишь систематизировал и воспроизвел всем известные идеи. Значение его огромного успеха в то время (как у профессионалов, так и у политиков) подчеркивается тем фактом, что в течение почти целого следующего столетия теория народонаселения состояла из аргументов «за» и «против» мальтузианской теории.

Я также уже упоминал о попытках объяснения этого успеха и самой работы Мальтуса идеологическим механизмом. Приводя причины своего отказа принять подобное объяснение, я все же допустил, что существуют два факта, в какой-то мере его подтверждающие. Один из них — немедленное использование теории как довода против мер по повышению общественного благосостояния. Этим аргументом воспользовался Уильям Питт. Сам Мальтус опубликовал, мягко выражаясь, глупый памфлет, где доказывал, как до него это делал Таунсенд, что ни в коем случае нельзя поощрять строительство в приходах коттеджей, поскольку это может послужить стимулом для заключения ранних браков (Letter to Samuel Whitbread... 1807). В результате сложилось общественное мнение, что массы сами виноваты в своем тяжелом экономическом положении и здесь нельзя ничего поделать. Второй факт заключается в следующем: сам Мальтус рассказывал, что этот аргумент сформировался у него во время споров с «социально настроенным» отцом, а в подзаголовке к первому изданию «Опыта» он многозначительно упомянул «рассуждения г-на Годвина [автора библии радикалов того времени], 1-5 г-на Кондорсе и других авторов». Я по-прежнему думаю, что эти факты доказывают только то, что каждая идея может быть и будет приспособлена для служения какой-либо идеологической цели, как только она окажется в центре внимания.

Однако нас интересует не практическое применение этой теории (или какие-либо другие области ее применения, за исключением теории заработной платы, о чем будет говориться; ниже), а только сама теория. Как явствует из первого издания, целью теории было показать, что численность населения неизбежно возрастала быстрее, чем средства существования, и что это было причиной наблюдаемой нищеты. Геометрические и арифметические прогрессии, которым Мальтус, как и другие авторы, придавал немалое значение, равно как и другие его попытки добиться математической строгости, — это всего лишь ошибочные формы выражения его точки зрения, которые можно здесь опустить, отметив, что нет никакого смысла в том, чтобы пытаться сформулировать независимые «законы» поведения двух взаимозависимых величин. Работа в целом демонстрирует прискорбно низкий уровень владения анализом и почти глупа по содержанию. Однако, по крайней мере, не подлежит критике тривиальный вывод Мальтуса о том, что если рост численности населения будет продолжаться в геометрической прогрессии (со знаменателем больше единицы), то через некоторое время создастся такое положение вещей, когда люди на земле будут стеснены как сельди в бочке.

Второе издание «Опыта о законе народонаселения» Мальтуса (1803) представляет собой по сути новую работу, которая кроме обильного статистического материала содержит совершенно другую теорию, 1-6 поскольку введение понятия «морального ограничения», хотя и не являлось более новаторским, чем все остальное в теории Мальтуса, все же создает существенное отличие. Однако это 1) не повышает интеллектуальный уровень работы; 2) не увеличивает степень доказательности выводов; 3) не увеличивает объяснительную ценность его аргументации. Что касается первого пункта, то достаточно отметить, что Мальтусу не пришло в голову обсудить другие результаты упомянутого им морального ограничения, кроме его воздействия на численность населения, например обсудить, как это скажется на качестве населения или на системе мотиваций. Что касается второго пункта, то новая формулировка дала возможность сторонникам его теории по сей день отстаивать точку зрения, согласно которой Мальтус предвидел и учел практически все, что могли бы сказать оппоненты; однако и в этом случае теория приобретает только возможность отступить, сохранив боевой порядок, но потеряв артиллерию. В отношении третьего пункта можно сказать, что введение различных «если» оставляет от всех претензий на универсальную значимость только упомянутую выше тривиальность, а кроме того, дает возможность объяснить отдельные исторические ситуации тем, что другие элементы среды отстают в своем развитии от роста численности населения, что можно делать без какого-либо общего принципа. Профессор Кэннан (ор. cit, p. 144) ничего не преувеличил, утверждая, что аргументация «Опыта» «разваливается и остается только хаос фактов, собранных с целью проиллюстрировать действие несуществующих законов».

Сам Мальтус не желал признавать все следствия, вытекающие из его оговорок, сделанных в издании 1803г. Напротив, насколько это было возможно, он оставался верен своим первоначальным выводам, в частности заявляя, что его теория справедлива для его времени. Следовательно, не были излишними, несмотря на попытки приверженцев Мальтуса убедить своих читателей в обратном, утверждения Сениора и Эверетта1-7 (и других), которые, честно рассмотрев эти следствия или придя к своим выводам независимо от изучения оговорок Мальтуса и исходя при этом из разных точек зрения и разных аргументов, указывали, как мало осталось в действительности от первоначальной аргументации Мальтуса. Это особенно ясно выражено в формулировке принципа, данной Сениором в работе Outline: «...рост численности населения земного шара... ограничен только моральным и физическим злом или страхом перед нехваткой тех предметов богатства, к которым привыкли люди каждого класса». Тем не менее в отличие от Эверетта Сениор по-прежнему рассматривал этот принцип как основной постулат экономической науки. В еще большей степени такого мнения придерживались Рикардо, Джеймс Милль, Мак-Куллох и другие. В главе «О законе возрастания труда» («Основы». Книга I, глава 10) Дж. С. Милль очень кратко рассмотрел вопрос о народонаселении, мотивируя это тем, что данная тема была исчерпывающе разработана Мальтусом, и отсылая к нему своих читателей. Но можно предположить, что он невысоко оценивал важность этого принципа. У него были для этого основания, поскольку, следуя традиции, утвердившейся ко времени, когда он писал «Основы», Дж. С. Милль поставил закон народонаселения в зависимость от «закона» убывающей отдачи земли, что полностью отсутствовало в «Опыте» Мальтуса. Кроме того, как мы увидим, он был готов допустить наличие множества исключений и оговорок, относящихся к этому закону. Тем не менее он, несомненно, твердо верил в обоснованность и непосредственную важность мальтузианской теории. В «Основах» это проявилось в его интересе к проблеме стационарного размера населения (Книга IV. Глава 6) и особенно в его утверждении, столь же категоричном, как и необоснованном, что «плотность населения, необходимая для того, чтобы человечество в наивысшей степени воспользовалось преимуществами кооперации и социального взаимодействия, уже достигнута во всех наиболее густонаселенных странах». Тем самым предполагалось, что дальнейшей рост (европейского) населения не создаст ничего, кроме демографического «давления». Его согласие с теорией Мальтуса еще более убедительно подтверждается его несомненной поддержкой идеи контроля над рождаемостью. 1-8

А. Г. Эверетт, американский дипломат и издатель газет, с полным правом назвал свою книгу New Ideas on Population {Hoвые идеи о народонаселении} (1823), поскольку его основная идея, состоящая в том, что рост численности населения означает рост производства продуктов питания и, скорее всего, влечет за собой усовершенствование методов их производства, была нова в то время, в любом случае она была значительно новее того, что когда-либо сказал Мальтус. Он ввел две отсутствующие у Мальтуса зависимости между ростом народонаселения и ростом средств существования и вне всякой связи со специфически американскими элементами своей аргументации разработал полезный подход к проблеме народонаселения в целом.

Таким образом, мы наблюдаем интересное явление: учение Мальтуса, изложенное в его «Опыте», прочно закрепилось в системе экономической ортодоксии того времени, несмотря на то что уже к 1803 г. оно должно было быть признано и отчасти было признано принципиально несостоятельным или бесполезным. Новые основания для такого отношения продолжали быстро накапливаться. 1-9 Тем не менее учение Мальтуса стало считаться «правильным» взглядом на проблемы народонаселения, подобно тому как свободная торговля стала «правильной» политикой, которую можно было не принять только по невежеству или злонамеренности; это неотъемлемая часть набора вечных истин, которые следует соблюдать раз и навсегда. Возражающих можно было бы вразумить, если бы стоило тратить на это силы, но их нельзя принимать всерьез. Неудивительно, что некоторые люди, испытывая отвращение к этой презумпции, для которой было так мало оснований, начали ненавидеть эту «экономическую науку» совершенно независимо от классовых или партийных соображений. Это чувство во многом определило дальнейшую судьбу нашей науки.

Однако большинство экономистов, особенно в Англии, подчинились. После 1850 г. интерес экономистов к вопросам народонаселения снизился, но они редко упускали случай выразить свое уважение к фетишу. Так поступил Маршалл, хотя он практически опроверг все основные выводы Мальтуса, так поступили Бем-Баверк и Вальрас, хотя в своих теоретических работах они никогда не пользовались этой теорией. Единственным ведущим экономистом конца столетия, который принимал ее всерьез и неоднократно это подчеркивал, был Виксель. Он возродил также доктрину оптимальной численности населения, которая получила всеобщую поддержку. Можно было бы ожидать, что вся эта трескотня со временем заглохнет, но произошло обратное: после Первой мировой войны она превратилась в канонаду. Г-н Кейнс выступил с заявлением, что проблема, затронутая Мальтусом, по-прежнему жизненно важна и даже обрела новую жизнь, с тех пор как природа уменьшила свою отдачу в ответ на усилия, прилагаемые человеком (он датировал это первым десятилетием XX в.). Экономисты-профессионалы были в шоке, на что, возможно, и был расчет. Сэр Уильям Беверидж занял противоположную позицию. Полемика утихла по причине, не имеющей отношения к науке: в мире наблюдались резкое падение рождаемости и не менее поразительный рост производства не пользующихся спросом продуктов питания и сырья — людям приходилось решать множество насущных проблем. Г-н Кейнс в какой-то из работ заявил, что экономика— «опасная наука». Это действительно так. 1-10

Однако закат мальтузианской теории — или, во всяком случае, снижение ее роли в системе общей экономической теории — не был заслугой ее оппонентов.

Мы можем сделать краткий обзор взглядов этих оппонентов, которые, за исключением, возможно, уже упомянутых Годвина и Эверетта, едва ли поднимались до теоретического уровня. Но, рассмотрев непосредственную применимость теории Мальтуса, они сделали один немаловажный вывод: они достаточно убедительно показали, что его теория в лучшем случае могла бы найти применение в отдаленном будущем, но не годилась для объяснения бедности, существовавшей в тот период. Этого мнения придерживался Оппенгеймер, 1-11 но ранее такую позицию в каком-то смысле занимал Сениор и гораздо более определенно — Уильям Хэзлитт (Hazlitt William. A Reply to the Essay on Population. 1807). В этой же рубрике мы можем упомянуть «социалистов-рикардианцев» двадцатых годов XIX в., например У. Томпсона, 1-12 который подчеркивал, что мальтузианская теория будет совершенно по-разному работать при разных формах общественного устройства и было бы достаточно, например, экономической независимости женщин и более высокого жизненного уровня, чтобы представить дело в ином свете. Сюда же можно отнести Карла Маркса, превратившего эту «институциональную относительность» теории Мальтуса1-13 в смелую идею о том, что «перенаселенность», наблюдаемая в капиталистическом обществе, не имеет ничего общего с непреложными законами природы, а характерна только для данной формы общественной организации и является элементом существующего в ней механизма накопления.

Другие противники теории Мальтуса пытались заменить мальтузианскую геометрическую прогрессию другими законами роста численности населения (например, Сэдлер в 1830г., Даблдэй в 1846 г.), которое у них не возрастает до бесконечности, а достигает максимума или стабилизируется раньше достижения точки давления избыточного населения по Мальтусу. Трудность заключалась в обосновании этих гипотез, без использования морального ограничения или других мальтузианских факторов. Об этот утес разбивались все корабли — кроме дилетантских намеков, ничего не предлагалось. Но эти гипотезы повлекли за собой появление других исследований, которые не приводили к каузальным выводам (по крайней мере, не обязательно приводили); их целью было описать существующие, а также путем рискованных экстраполяции будущие тенденции. Одну из самых ранних попыток такого рода проделал Ферхулст (1845), и с тех пор здесь пробовали свои силы многие статистики (например, Книббс, Перл, Хотеллинг). Разумеется, законы этого типа нейтральны по отношению к мальтузианской проблеме. Другие авторы, возражающие против теории Мальтуса (наиболее известными из них были Кэри и Чалмерс), подчеркивали значение смягчающих и компенсирующих факторов или нежелательных (с точки зрения евгеники) последствий регулирования рождаемости. Для наших целей не обязательно вдаваться в подробности этих идей1-14 или мнений, высказываемых биологами. В то же время необходимо упомянуть теорию, которая независимо от того, совместима она или нет с текстом Мальтуса, предлагает вывод, прямо противоположный выводу Мальтуса. Это «теория процветания» (Wohlstand») theorie) населения, выдвинутая Момбертом, согласно которой нам следует ожидать падения рождаемости в результате рационализирующего влияния на поведение людей более высокого уровня жизни. 1-15 В каком-то смысле мальтузианцы могли бы заявить, что это развитие их принципа «ограничения», морального или иного. Не тем не менее теория Момберта опровергает любое предсказание, что увеличение средств к существованию (в широком смысле слова) всегда или как правило приводит к росту рождаемости.

Простой смертный мог бы подумать, что падение коэффициента рождаемости сначала в высших, а затем в низших слоях общества, сначала в городах, а затем в сельской местности и быстрое приближение к стационарности населения должно бы успокоить волнения экономистов. Но такой смертный, судя по всему, не знаком с экономистами. Пока одни из них еще забавлялись с мальтузианской игрушкой, другие уже заинтересовались новой. Лишенные удовольствия беспокоиться и нагонять страх на других людей в связи с грядущей или уже существующей перенаселенностью, они начали поднимать тревогу по поводу грозящего обезлюдения мира.

[Как уже указывалось ранее, в примечании 1, данный раздел написан значительно раньше остальных пяти разделов и не согласован с остальной частью главы. К нему было приложено множество заметок, предназначенных для использования при пересмотре и переписывании.

Здесь не обсуждается третий постулат Сениора: «Производительная сила труда и других средств, создающих богатство, может бесконечно расти в результате использования их продуктов как средств дальнейшего производства». Этот третий постулат рассматривается ниже, в § 5 (Капитал) в подразделе «Вклад Сениора»].

[с) Четвертый постулат: убывающая отдача]. Рассмотрим четвертый постулат, гласящий, «что при том же уровне умений в сельскохозяйственном производстве дополнительный труд, приложенный к земле в данном районе, обычно дает менее чем пропорциональную отдачу, или, иными словами, что хотя с каждым увеличением количества вложенного труда совокупная отдача возрастает, рост отдачи не пропорционален увеличению количества труда». По сути, это факт, или гипотеза, или принцип, или закон, или тенденция убывающей отдачи. В формулировке Сениора нет ничего примечательного, за исключением того, что он сильнее других, особенно сильнее Рикардо, подчеркивал важность необходимого условия обоснованности этого принципа — заданного и постоянного технологического горизонта, или, как у него сказано, «при том же уровне умений в сельскохозяйственном производстве». Кроме того, Сениор подчеркивал важность подлинных исключений из этого закона, которые значительно изменяют общий тон картины. 1-16 Однако в его трактовке убывающей отдачи есть один момент, заслуживающий особого внимания. Все ведущие экономисты того периода относили убывающую отдачу только к земле, а многие утверждали, что для промышленного производства действует противоположный «закон»,— особенно это касается Уэста и МакКуллоха. 1-17 Но, насколько мне известно, никто не настаивал на «законе» возрастающей отдачи в промышленном производстве так, как Сениор, утверждавший с небольшими оговорками, что «дополнительный труд, используемый в промышленном производстве, более эффективен, а в сельском хозяйстве менее эффективен в пропорциональном отношении» (Outline. P. 81 ff). При этом он не давал полного объяснения своим читателям, а может быть, и сам не вполне сознавал, что данный закон возрастающей отдачи, если таковой существует, по своей сути совершенно иной и его нельзя выдвигать в качестве альтернативы, на равных правах с законом убывающей отдачи. Таким образом, следует возложить на Сениора (или на Уэста и Сениора) ответственность за так долго не отмиравшую традицию трактовать сельское хозяйство как область убывающей, а промышленность — как область возрастающей отдачи. Эта вводящая в заблуждение классификация оставалась таковой до следующего периода. Первые шаги, направленные на опровержение подобной точки зрения, были предприняты Эджуортом. Маршалл, конечно, перерос этот взгляд, но вполне определенно от него не отмежевался. Он до конца связывал убывающую отдачу главным образом с производством сырья, что в какой-то мере согласовывалось с учением Сениора.

Нам остается воспользоваться данной возможностью, чтобы сделать обзор развития принципа убывающей отдачи в течение рассматриваемого периода. Мы видели, что этого принципа нет в «Богатстве народов». В сущности, все, что говорит об этом А. Смит, сводится к следующему: «постепенное совершенствование» приводит к увеличению «количества работы», которая может быть сделана тем же числом рук, причем «в сельском хозяйстве это происходит медленнее, чем в промышленности». Эта неуклюжая фраза описывает факт, который в одних случаях может подтвердиться, а в других нет, но не имеет ничего общего с убывающей отдачей. Но в ней содержится зародыш мнения, оказавшего большое влияние на последующую дискуссию относительно убывающей отдачи. Как указывалось выше, Рикардо и другие признавали, а Сениор настаивал на том, что действие убывающей отдачи прерывается в результате научно-технического прогресса. На первый взгляд кажется, что этого факта достаточно, чтобы разорвать связь убывающей отдачи с демографическим давлением (основополагающую для картины экономической эволюции, представленной Уэстом—Рикардо—Мальтусом). Однако этот вывод не был сделан (в итоге также и Сениором), поскольку было выдвинуто предположение о минимальных возможностях научно-технического прогресса в сельском хозяйстве. На основе смитовского предположения был выработан дополнительный постулат, согласно которому научно-технический прогресс в сельском хозяйстве в долгосрочном периоде не достигнет того уровня, который позволил бы преодолеть убывающую отдачу. В обозримом будущем 1-18 предельные затраты труда в производстве пищевых продуктов на самом деле возрастут, а не просто будут иметь «тенденцию к росту». Это пророчество— другого слова не подобрать — было действительно важно для рикардианской группы и публики, иначе убывающая отдача оценивалась бы по достоинству как аналитический инструмент, который сам по себе не имеет большого практического значения.

Главную заслугу в создании такого аналитического инструмента мы приписали, несмотря на наличие предшественников, сэру Эдуарду Уэсту (см. выше, глава 4, § 2), потому что, насколько мне известно, он был первым, кто создал форму, которую этот инструмент сохранил в течение всего периода и далее, включая «пророчество» — только что рассмотренный дополнительный постулат. 1-19 Он различает два случая, ставшие классическими: убывающая отдача как результат необходимости обращения к земле низшего качества и убывающая отдача, явившаяся следствием того «факта», что «нельзя вкладывать дополнительный труд в старую землю [Уэст не добавляет: после достижения определенной точки] с таким же успехом, что и раньше» (§ 10). Первый случай, который мы можем обобщить, включив сюда худшее местоположение земли (как справедливо поступил Уэст в § 9), логически элементарен и опирается на надежные наблюдения, согласно которым участки земли отличаются по степени плодородия при выращивании любого данного продукта или использовании любого метода сельскохозяйственного земледелия.

Однако это нам мало что дает, поскольку в данном значении убывающая отдача не является ни необходимой, ни достаточной для такого применения «закона», какое когда-либо осуществлял сам Уэст или кто-нибудь другой. 1-20 Действительно важным является второй случай убывающей отдачи, который следует сформулировать (если мы ограничиваемся землей) следующий образом: допустим, что с целью получения определенного урожай на данном земельном участке последовательно используются одинаковые дополнительные количества труда (или фиксированной набора факторов), тогда при строгом соблюдении условия прочих равных будет достигнута точка, после которой последующие приросты продукта постепенно снижаются и падают до нуля (а если продолжать наращивать количества прикладываемого труда, то начнется прогрессирующее сокращение производства).

Эта мысль, правда менее четко, выражена у Рикардо, что является его заслугой. Должно быть, Уэст подразумевал то же значение, поскольку именно оно применимо к его работе Essay on the Application of Capital to Land. Но он выражался неясно и, если понимать его буквально, имел в виду скорее «закон» убыва ющей средней отдачи, чем «закон» убывающей предельной отдачи. Впоследствии именно первый из двух законов формулировался большинством авторов, которые либо путали его со вторым, либо ошибочно считали его наиболее важным из двух. 1-21 Это относится даже к работе Маршалла («Принципы». Книга IV. Глава 3, § 1)} который сформулировал «закон или тенденцию к убывающей отдаче» почти так же, как Сениор. Только в 1911 г., после того как на это указал Эджуорт, было четко установлено, что понятия средней и предельной убывающей отдачи не эквивалентны и что именно понятие предельной убывающей отдачи необходимо для решения всех проблем максимума. Несмотря на смешение двух понятий, здравый смысл помог избежать ошибок. Но именно эта путаница, насколько я могу понять, послужила главной причиной, помешавшей окончательной победе идеи убывающей физической отдачи привести ipso facto {в силу самого факта} к немедленному созданию теории предельной производительности и приведшей к тому, что последняя вообще имеет отдельную историю.

«Закон» убывающей отдачи — это, конечно, эмпирическое утверждение, обобщение наблюдаемых фактов, которое может быть подтверждено или опровергнуто только путем дальнейшего наблюдения. Интересно отметить, что теоретики продемонстрировали почти единодушное нежелание это признать. Экономисты один за другим пытались «доказать» данный «закон» на основании логически предшествующих и, по их мнению, более очевидных предпосылок. Это на самом деле можно сделать в отношении «закона» убывающей средней отдачи, который, как было показано, 1-22 вытекает из предпосылок более простых, чем сам «закон». Более того, если мы добавим допущения, которые никто не сочтет возможным оспорить, этот «закон» также вытекает из «закона» убывающей предельной отдачи. Но последний не может быть выведен таким путем, если только мы не включим дальнейшие допущения, которые превратят доказательство в тривиальность.