3. «Теория»

Третьей фундаментальной областью является «теория». У этого термина множество значений, но для нас сейчас интерес представляют лишь два из них. Первое, менее важное, отождествляет теорию с объясняющей гипотезой. Такие гипотезы, безусловно, неизбежны как в исторической науке, так и в статистике. К примеру, даже самый неистовый сторонник «голых фактов» в экономической или общей истории едва ли не поддастся соблазну построить одну или несколько гипотез (теорий), объясняющих, например, происхождение городов. Статистик, возможно, построит гипотезу или теорию, скажем, о совместном распределении используемых им случайных величин. Все, что можно добавить по этому поводу, — это указать на ошибочность широко распространенной точки зрения, согласно которой единственной или главной заботой экономиста-теоретика является формулирование таких гипотез (некоторые уточнили бы: высосанных из пальца).

Задача экономической теории совершенно иная. Конечно, как и теоретическая физика, она не может обойтись без упрощающих моделей и схем, отражающих некоторые аспекты действительности. Она должна принимать некоторые положения на веру, чтобы иметь возможность применить к другим фактам известные способы анализа. В нашем случае принимаемые на веру положения мы можем назвать гипотезами, аксиомами, постулатами, предпосылками и даже принципами, 3-1 а тезисы, к которым мы приходим в результате исследования, применив корректную аналитическую процедуру, — теоремами.

Разумеется, в одном случае некоторый тезис может быть постулатом, а в другом — теоремой. На самом деле гипотезы такого рода тоже подсказываются фактами; формулируя их, теоретик переосмысливает сделанные ранее наблюдения, но, строго говоря, они порождаются произволом аналитиков. 3-2 Они отличаются от объясняющих гипотез, упомянутых ранее, тем, что не содержат конечных результатов исследования (которые интересны сами по себе), а представляют собой лишь инструменты, предназначенные для выведения интересных результатов. Работа экономиста-теоретика не может быть сведена к построению таких гипотез, равно как к построению статистических гипотез — работа статистика. Не менее важны другие инструменты анализа, с помощью которых результаты могут быть получены на основе гипотез: все категории (вроде «предельной нормы замещения», «предельной производительности», «мультипликатора», «акселератора»), связи между категориями и методы исследования этих связей. Во всех этих инструментах нет ничего гипотетического. 3-3 Совокупность всех инструментов анализа, включая и стратегически полезные предпосылки, составляет экономическую теорию. По непревзойденному определению Джоан Робинсон, экономическая теория — это ящик с инструментами.

Эту концепцию экономической теории обосновать не сложнее, чем для других наук. Опыт учит нас, что явления определенного класса: экономические, биологические, механические, электрические и т. д. — представляют собой индивидуальные события, каждое из которых имеет свои особенности. Но опыт учит нас и тому, что эти индивидуальные события имеют некоторые общие свойства или аспекты, и, если мы будем рассматривать только их и связанные с ними проблемы, это даст нам огромную экономию мыслительной энергии.

Для некоторых целей действительно может возникнуть необходимость анализа каждого индивидуального случая ценообразования на конкретном рынке, каждого случая получения дохода, каждого конкретного экономического цикла, каждой международной сделки и т. д. Но при этом мы обнаружим, что для каждого случая используем категории, применимые ко всем случаям. Далее мы увидим, что во всех или во многих случаях проявляются сходные свойства, к которым можно применить общие схемы ценообразования, получения доходов, экономического цикла, международной сделки и т. д. И наконец, мы заметим, что эти схемы взаимосвязаны, а следовательно, имеет смысл подняться на еще более высокий уровень «обобщающей абстракции». На этом уровне мы и создаем инструмент, механизм или орган экономического анализа, который формально работает всегда одинаково, к какой бы экономической проблеме мы его ни применили. 3-4 Уверенность в том, что существует такая истина в последней инстанции, впервые высказал Р. Кантильон, 3-5 хотя лишь через столетие экономисты осознали вытекающие отсюда возможности (первым к такому выводу пришел Л. Вальрас — см. часть IV, глава 6, § 5b).

Хотя мы не имеем ни желания, ни возможности останавливаться здесь на эпистемологии экономической науки и хотя некоторые из относящихся к этой области проблем подвергнутся обсуждению в последующих главах, тем не менее будет полезным добавить еще несколько замечаний, чтобы избежать возможного непонимания между мной и моими читателями.

Во-первых, требуется сделать оговорку, относящуюся к нашим предшествующим рассуждениям о природе и функции экономической теории. В этих рассуждениях использовались термины, применимые в принципе не только к экономической теории, но и ко всем наукам, имеющим универсальный аналитический аппарат. Однако такой параллелизм имеет пределы, наиболее важный из которых состоит в следующих двух обстоятельствах. Экономическая теория в отличие от физики лишена возможности провести лабораторный эксперимент — говоря об экспериментах, экономисты имеют в виду нечто совершенно иное. Зато экономическая наука располагает источником информации, не существующим в физике: знаниями людей о смысле их экономических действий. Этот источник информации является одновременно предметом теоретических споров, которые то и дело будут отвлекать наше внимание от истории экономического анализа. Но его существование нельзя отрицать. Если мы говорим о мотивах, движущих поведением индивидов или групп, нашим источником информации могут быть прежде всего знания о психических процессах, сознательных или подсознательных, не использовать которые было бы абсурдно. Как я неустанно подчеркиваю, это вовсе не означает, что мы вступаем на территорию профессиональной психологии (так же, как постулирование «закона» убывающего плодородия не является вторжением в область естественных наук).

Однако есть еще один, более логичный способ использования нашего знания о смысле экономических действий. Если я, к примеру, заявляю, что при определенных условиях текущие доходы фирмы будут максимальными при такой величине выпуска, при которой предельные издержки равняются предельной выручке (последняя в случае чистой конкуренции совпадает с ценой), я формулирую логику ситуации и результата, который, как каждый закон логики, является правильным независимо от того, следует ли ему кто-либо в действительности. Это означает, что существует класс экономических теорем, являющихся, по сути дела, логическими (разумеется, не этическими и не политическими) идеалами или нормами.

Очевидно, что они отличаются от теорем другого рода, непосредственно основанных на наблюдениях, например над тем, как ожидаемая возможность найти работу влияет на потребительские расходы рабочих или как различия в заработной плате влияют на демографический показатель брачности. Несомненно, можно попытаться объединить оба типа теоретических положений, представив логические нормы как обобщение «очищенных» данных наблюдений, в крайнем случае таких наблюдений, которые подсознательно накапливаются в житейском опыте. Однако я считаю, что в большинстве случаев лучше честно признать, что можно понимать смысл действий и моделировать их последствия с помощью соответствующих логических схем.

Во-вторых, я надеюсь, что предшествующие объяснения в какой-то мере защитят меня от обвинения в «сциентизме». Этим термином профессор Хайек3-6 обозначил некритичное подражание методам естественных наук, основанное на столь же некритичной вере в их несравненные достоинства и универсальную пригодность в любой научной деятельности. История, которую я пишу, ответит на вопрос, действительно ли экономисты так некритически заимствовали методы, применимые лишь в рамках других отраслей науки. Разумеется, нельзя принимать всерьез программные заявления, в которых не было недостатка с XVII в., когда естественные науки достигли впечатляющих успехов. Эти декларации практически всегда оставались голословными. В принципе Хайек, как и его предшественники в XIX в., совершенно прав: заимствование экономистами любых методов только на том основании, что они имели успех в других науках, неприемлемо. В тех редких и малозначительных случаях, когда подобное действительно происходило, его критика справедлива. Но, к сожалению, настоящая проблема лежит в другой плоскости. Прежде чем установить, что есть незаконное заимствование, необходимо определить, что такое «заимствование» вообще. Понятия и методы высшей математики действительно возникли в применении к физическим проблемам, но это не означает, что в самом языке высшей математики есть нечто сугубо «физическое». 3-7 Это же относится и к некоторым общим понятиям физики, таким как «равновесие», «источник колебаний», «статика», «динамика», которые употребляются и в экономическом анализе так же, как например системы уравнений. Используя в экономической теории, скажем, понятие «источник колебаний», мы заимствуем у физики только термин, не больше. Иллюзия «заимствования» подкрепляется следующими двумя обстоятельствами. С одной стороны, физики и математики не только вводят свои общие понятия, которые доходят до нас впоследствии, но и разрабатывают их логику. Поскольку эта логика не содержит ничего «физического», нежелание пользоваться ею из принципа означало бы лишнюю трату сил. В то же время студентам аналогия из области физики часто бывает понятнее, чем экономическое содержание проблемы. Поэтому такие аналогии нередко используются в преподавании.

В результате создается впечатление, что «заимствования», в которых нас обвиняют, отражают лишь тот факт, что как у физиков, так и у экономистов мозг устроен и работает до некоторой степени одинаково, какую бы задачу он ни решал. Здесь нет связи с ошибками механицизма, детерминизма и других «измов», равно как и забвения той истины, что в общественных науках «объяснить» значит совсем не то, что в естественных. Нет здесь и игнорирования исторического характера предмета нашей науки.

В-третьих, если экономическая теория действительно так проста и безвредна, как я ее здесь описал, откуда берется враждебность, преследующая ее с момента, когда она впервые привлекла к себе внимание (приблизительно со времен физиократов) и до наших дней? Я перечислю основные пункты ответа на этот вопрос, которые будут в полной мере раскрыты в ходе последующего изложения.

1. Во все времена, включая и наше, состояние экономической теории, по мнению современников, не оправдывало обоснованных ожиданий и заслуживало справедливой критики.

2. Неудовлетворение состоянием теории порождалось необоснованными претензиями и в особенности безответственными попытками применить существующий аналитический аппарат к решению практических проблем, ему недоступных.

3. Экономическая теория всегда была выше понимания большинства заинтересованных лиц, которые, не осознавая этого, протестовали против всех попыток усовершенствовать технику анализа. Этот протест можно разделить на две составляющие. С одной стороны, всегда находились экономисты, отрицательно относившиеся к тому, что в процессе абстракции неизбежно теряется масса фактов. Если речь идет о практических приложениях теории, то такого рода протест очень часто оправдан. С другой стороны, есть люди, не склонные к теории и не видящие никакой пользы во всем, что непосредственно не касается практических проблем. Если можно так выразиться, у этих людей не хватает научной культуры, чтобы оценить новшество в анализе. Хотелось бы особо подчеркнуть это любопытное сочетание обоснованной и необоснованной критики экономической теории, которое мы будем отмечать на протяжении всей книги. Именно им объясняется тот факт, что экономическая теория всегда подвергалась критике со стороны людей, стоящих как выше, так и ниже ее уровня.

4. Враждебность к экономической теории, проистекающая из названных источников, часто дополнялась враждебностью к политическим течениям, к которым так или иначе примыкало большинство теоретиков. Классическим примером является здесь союз экономической теории с политическим либерализмом в XIX в. Как мы увидим, из-за этого союза поражение либерализма в политике некоторое время воспринималось как банкротство экономической теории. В этот период многие люди буквально ненавидели экономическую теорию, ибо считали ее средством навязывания им нежелательной политической программы. Более того, эту ошибочную точку зрения разделяли и сами экономисты, прилагавшие все усилия, чтобы подчинить свой аналитический аппарат либеральному политическому кредо. В этом и многих других случаях, включая, увы, и положение в современной экономической науке, экономисты следовали своей неизменной склонности вмешиваться в политику, давать политические рекомендации, выступать с философией экономической жизни, пренебрегая при этом своим долгом — открыто изложить ценностные суждения, лежащие в основе их аргументации.

5. Хотя речь об этом уже шла выше, хотелось бы отдельно выделить точку зрения, согласно которой экономическая теория состоит в формулировании произвольных, спекулятивных гипотез. В этом состоит причина часто наблюдаемого как среди экономистов, так и в других общественных науках стремления исключить экономическую теорию из области серьезной науки. Интересно, что такого рода стремления проявлялись не только в отношении нашей науки. 3-8 Исаак Ньютон был поистине теоретиком из теоретиков, однако он испытывал явную враждебность к «теории», и в особенности к гипотезам о причинно-следственной связи. Безусловно, он имел в виду недостаточно обоснованные спекулятивные рассуждения. Может быть, здесь проявлялось и недоверие истинного ученого к понятию «причина», имеющему метафизический привкус. Приведенный пример подтверждает ту истину, что отрицательное отношение к использованию метафизических понятий в эмпирическом исследовании не означает отказа от метафизики вообще.

[И. А. Шумпетер сознательно выделил изложенный выше материал, чтобы дать возможность рядовому читателю пропустить его.]