4. К вопросу о марксистской системе

Наш план прост и хорошо работает во всех случаях, кроме одного — марксистской системы. Дело не в том, как можно было бы предположить, что марксистская экономика стоит в стороне в гордом одиночестве и несоизмерима со всеми остальными предметами нашего обсуждения. Напротив, мы увидим, что она является плотью от плоти общей экономической науки того периода, поэтому ее необходимо рассмотреть именно здесь. Говоря в предыдущем параграфе об экономистах, полностью отличающихся от всех других, я не имел в виду Маркса. Он может и будет рассматриваться в данной книге наравне с другими экономистами. 4-1 Никаких сложностей не создает и то обстоятельство, что он был также и социологом, поскольку его социологию, как и экономическую теорию, можно поместить на соответствующее ей место. Трудность заключается в том, что, разрезая систему Маркса на отдельные компоненты и определяя каждому из них отдельные ниши, как того требует наша методика, мы теряем нечто важное для его понимания. До некоторой степени сказанное относится к каждому автору: целое всегда больше суммы всех его частей. Но только в отношении Маркса потеря, которую мы несем, пренебрегая этим, 4-2 жизненно важна, поскольку тотальность его видения сказывается в малейшей детали и является настоящим источником интеллектуального очарования, испытываемого каждым, — как другом, так и врагом, — кто тщательно изучит его работы. Предлагаемый мною способ преодоления этой трудности не может удовлетворить правоверного марксиста, для которого Маркс — солнце социальных наук. Не может он удовлетворить и того, кому требуются художественные портреты отдельных мыслителей. Однако мой метод покажется вполне удовлетворительным каждому читателю, нуждающемуся в картине развития экономического анализа; представить эту картину — задача данной книги. Мы полностью признаем необходимость особой дисциплины — марксологии, но не намерены дублировать ее задачу. Мы не нарушим своего плана. Мы разложим работу Маркса на части и, соблюдая принципы строгой экономии, используем только то, что соответствует нашей задаче, и там, где она того требует. Оставшуюся часть данного параграфа мы, однако, используем для комментирования марксистской системы в целом.

I. Маркс представлен в данной книге только как социолог и экономист. Разумеется, этот пророк, создавший целое вероучение, не сводим только к двум указанным ипостасям. Его деятельность, связанная с созданием вероучения, с одной стороны, и его политическая и агитационная активность, с другой стороны, неразрывно переплетены с его аналитической работой. Возникает даже вопрос: можно ли вообще назвать его аналитиком? Исходя из двух совершенно разных точек зрения ответ на него может быть отрицательным. Правоверный марксист, для которого каждое слово пророка является вечной истиной, а каждое отклонение от его учения означает не только ошибку, но и грех, ответит отрицательно, но в следующем особом смысле: с гегельянских высот, откуда взирал на все Маркс, действие и рассуждение, реальность и мысль становятся тождественными; на этом уровне анализ нельзя отделить от практики. Следовательно, если мы все же назовем мысль Маркса аналитической, нам следует сразу же добавить, что она была таковой в особом понимании указанного слова; его работа не является аналитической в общепринятом смысле, а автор этой книги, от природы неспособный отдать справедливость трудам Маркса, не должен касаться их своими нечистыми руками. Некоторые антимарксисты согласились бы с таким выводом, хотя они, возможно, пришли бы к нему иным путем, посоветовав мне не прикасаться своими руками к нечистой вещи, поскольку для них работа Маркса является серией по сути ненаучных обличений, написанных человеком, от природы лишенным способности видеть факты или правильно рассуждать.

Тем не менее я отвечаю на наш вопрос утвердительно. Основанием для этого служит убеждение, что основная часть трудов Маркса является аналитической в силу своей логической природы, поскольку в ней излагаются зависимости между общественными фактами. Например, мнение, что правительство — это в основном комитет по делам буржуазии, может быть полностью ошибочным, но оно является аналитическим, для его принятия или отрицания надлежит прибегнуть к обычным правилам научного метода. Конечно, было бы абсурдным характеризовать «Коммунистический манифест», где встречается данное утверждение, как публикацию научного характера или принять его в качестве научной истины. Не менее абсурдно отрицать, что даже в наиболее научном труде Маркса его анализ искажен не только под влиянием практических задач и страстных ценностных суждений, но также вследствие идеологических заблуждений. 4-3 И наконец, было бы нелепо умолчать о трудности — которая иногда превращается в невозможность, — отделения его анализа от идеологического элемента. Однако идеологически искаженный анализ — это все-таки анализ. Он может даже содержать элементы истины. Подводя итоги, скажем: мы не будем петь хвалебный гимн при каждом последующем упоминании на страницах книги имени Маркса; но не будем мы также и отвергать его a limine («с порога»); мы просто признаем его как аналитика (социолога и экономиста), чьи утверждения (теории) имеют такое же методологическое значение и вес и должны интерпретироваться согласно тем же критериям, что и утверждения любого другого аналитика (социолога или экономиста); но мы не видим никакого мистического ореола в его писаниях. 4-4

II. Поскольку Маркс имеет для нас значение только как ученый социолог и экономист, нет необходимости рассматривать другие аспекты его карьеры, деятельности или характера, не относящиеся к его «научной» работе. Я далек от намерения составить о нем мнение как о человеке; то же относится и к его верному соратнику Энгельсу. Однако необходимо привести некоторые факты, чтобы увидеть в истинном свете работу каждого из них, — это сделано ниже, в сноске. 4-5 Подчеркнем некоторые из этих фактов. Во-первых, нельзя понять Маркса и Энгельса, если должным образом не оценить значение буржуазного культурного наследия, на которое они опирались, — это является одной из причин (но не единственной), побуждающих рассматривать марксизм как продукт буржуазного сознания, выросший из буржуазных корней XVIII — начала XIX в. Вера в то, что это наследие когда-либо значило или могло значить что-нибудь для масс или любой группы, кроме ограниченного числа интеллектуалов, является одним из наиболее трогательных элементов в личной идеологии Маркса и Энгельса. 4-6 Во-вторых, мы знаем достаточно, чтобы иметь ясное представление о тех возможностях, которые позволяли Марксу сосредоточить все внимание на работе. Конечно, временами ему приходилось заниматься такими делами и жить в таких условиях, которые неизбежно раздражали его и оказывали на его научную работу более разрушительное влияние, чем можно было бы предположить. Тем не менее в среднем у него оставалось больше времени «для себя», чем у типичного американского профессора в наши дни. И он использовал это время полностью. К тому же нельзя понять Маркса и его творчество, если не отдать должное его эрудиции, приобретенной неустанным трудом и вложенной в его произведения. В ранние годы его интересовали в основном философские и социологические вопросы, но со временем он все больше сосредоточивался на экономической науке, пока она не завладела монопольно всем его рабочим временем. Не таков был его склад ума, чтобы огонь возгорался из угля учености: он с таким пылом вступал в борьбу с каждым фактом, с каждым аргументом, встречавшимся ему во время чтения, что постоянно отклонялся от основного направления своей работы. Значение этого факта нельзя переоценить. Он стал бы моей центральной темой, если бы мне пришлось писать марксологию. Чтобы убедиться в правоте сказанного, достаточно просмотреть его «Теории прибавочной стоимости». А доказав этот факт, можно прийти к выводу, что он был прирожденным аналитиком, человеком, который независимо от собственного желания и намерений испытывал влечение к аналитической работе; этот факт позволяет нам также разгадать загадку, о которой так много говорилось: почему ему не удалось закончить свой труд и он оставил нам горы разрозненных рукописей, которым нельзя было придать приемлемую форму даже в результате самого преданного труда друзей.

В-третьих, мы имеем право утверждать, что Маркс был по сути философом, по-дилетански занимающимся социологией и политикой (как делают многие философы), пока не приехал в Париж, где быстро продвинулся вперед и утвердился как экономист. В это время (т. е. когда Марксу было 29 лет4-7) они с Энгельсом написали «Коммунистический манифест» (1847; опубл. — 1848); иными словами, в его распоряжении уже были все необходимые элементы, составившие марксистскую социальную теорию, существенные пробелы оставались только в области техники экономической науки. В дальнейшем основная линия его интеллектуальной жизни может быть охарактеризована как ряд усилий, направленных на разработку такой социальной науки и на заполнение имеющихся лакун. Я полагаю, что Маркс не ожидал, что выполнение этой задачи будет связано с какими-либо непреодолимыми трудностями, хотя он был готов к тому, что потребуется огромная работа, чтобы привести в порядок и скоординировать все, что должно было найти место в громадной конструкции.

Это необычная интерпретация. Она приписывает Марксу раннее понимание всех основных элементов его системы мышления и, за исключением некоторых сравнительно мелких вопросов, значительную последовательность в разработке этой концепции, которая следовала никогда по сути не менявшимся теоретической цели и плану. Даже марксисты, от которых можно ожидать одобрения этой точки зрения, сочтут такую интерпретацию слишком упрощенной, а критики Маркса назовут ее явно ошибочной. Следовательно, необходимо что-то сказать в свою защиту. Мы можем привести следующие относящиеся к данному вопросу факты. В 1859 г. Маркс опубликовал работу «К критике политической экономии», которая явно представляла собой первую часть всеобъемлющей теории, а следовательно, служит доказательством того, что он считал себя в состоянии ее написать. Тот факт, что он отложил в сторону этот набросок будущей работы, доказывает, что в действительности он не был готов к ее написанию и сознавал неудовлетворительность начала. Но что из того? Подобного и следовало ожидать в попытке реализации проекта такого масштаба (тем более что в экономической части работа включает большое количество деталей, причем преимущественно теоретических, а не эмпирических), поэтому данный факт не может быть сочтен доказательством того, что основные положения были неверны. Он начал снова и после ряда усилий, которые наиболее наглядно отражены в одной из рукописей, позднее опубликованной в трех томах Каутским («Теории прибавочной стоимости», 1905-1910), опубликовал новый вариант первой части работы (Капитал. 1867. Т. I). 4-8 Выпускать второй том «Капитала» (1885) и составлять третий (1894) Энгельсу пришлось после смерти Маркса, причем оба тома содержали неоконченные рукописи. Этот факт интерпретируется антимарксистами как признание неудачи общего замысла. Они говорят, что Маркс осознал наличие в его системе (особенно в теории ценности) несовместимых противоречий и поэтому отказался от намерения продолжать работу. Однако, используя «Теории прибавочной стоимости», можно показать, что, публикуя первый том, Маркс отлично видел то, что его критикам представлялось как неустранимые противоречия, и имел относительно их определенные планы. Правда, на основании его переписки можно установить, что он откладывал завершение второго тома по не очень убедительно звучавшим причинам. Но, несомненно, это можно объяснить растущим сопротивлением стареющего организма, страшащегося новых усилий. Таким образом, упомянутые факты не могут быть приняты в качестве опровержения моей интерпретации. Позитивные причины, в силу которых я ее придерживаюсь, это метод работы Маркса, упомянутый выше, и мое знание как теоретика, что какими бы ни были теоретические трудности, испытываемые Марксом, с его точки зрения они не были непреодолимыми. Это, разумеется, совершенно совместимо с моим убеждением, что система Маркса имеет серьезные дефекты. Я имею в виду только то, что он мог бы представить всеобъемлющую экономическую теорию, не нарушая логики, но ему всегда приходилось бы совершать насилие над фактами.

III. Поскольку мы решили сделать то, что возмущает марксистов (возможно, по праву), а именно разбить на «куски» систему марксистской теории и обсудить каждую часть в соответствующем месте, то мы нигде не сможем взглянуть на нее в целом. Цель последующих комментариев состоит в том, чтобы предложить частичную замену такого общего взгляда.

Все «куски» делятся на две группы: социологическую и экономическую. Социологические «куски» содержат вклады в науку первостепенной важности, такие как «экономическая интерпретация истории», которая, как я буду доказывать, является его изобретением в той же мере, в какой дарвиновская теория происхождения человека изобретена Дарвином. Но остальная часть социологии Маркса — социологические рамки, в которых, как и каждый экономист, он нуждался для своей экономической теории, не является ни объективно новой, ни субъективно оригинальной. Свои предвзятые мнения, в частности о сути отношений между капиталом и трудом, он просто позаимствовал из идеологии, доминировавшей в радикальной литературе того времени. 4-9 Если же мы хотим проследить более ранние источники, то это не представляет труда. Весьма вероятным источником является «Богатство народов». Идеи А. Смита, касающиеся положения капитала и труда, неизбежно должны были привлечь Маркса, особенно потому, что они связаны с определением ренты и прибыли как «вычетов из продукта труда» (книга I, глава 8: «О заработной плате»), т. е. служат предпосылкой для создания теории эксплуатации. Однако эти идеи были весьма обычными в век просвещения, а их истинная родина — Франция. Французские экономисты, уже начиная с Буагильбера, объясняли возникновение собственности на землю применением насилия; на эту тему писали Руссо и многие философы. Тем не менее один автор, а именно Лэнг, нарисовал яснее других именно ту картину, которую Маркс сделал своей; в этой картине представлены не только землевладельцы, поработившие и эксплуатирующие крепостных крестьян, но также промышленники и торговцы, поступающие точно таким же образом с рабочими, номинально свободными, но по сути являющимися рабами. 4-10 Эта социологическая основа предоставила Марксу большую часть гвоздей, необходимых для развешивания его пылких лозунгов. Поскольку историки интересуются главным образом этими фразами — независимо от того, восхищают они их или возмущают, — трудно добиться согласия относительно истинной природы чисто экономической части марксистской системы. Эта очевидная истина, насколько это касается чистой теории, заключается в том, что Маркс должен рассматриваться как экономист-«классик» или, точнее, как член группы рикардианцев. 4-11 Рикардо был единственным экономистом, которого Маркс считал своим учителем. Я подозреваю, что он вывел свою теорию из идей Рикардо. Но значительно важнее объективный факт, заключавшийся в том, что Маркс использовал аппарат Рикардо: он принял концептуальный план Рикардо, и проблемы предстали перед ним в формах, которые им придал Рикардо. Несомненно, он преобразовал эти формы и в итоге пришел к совершенно другим выводам. Но он всегда поступал таким образом, т. е. начинал с Рикардо, а затем подвергал его критике. Критика Рикардо была методом чисто теоретической работы Маркса. Здесь мы можем привести только три наиболее характерных примера: Маркс по существу принимал теорию ценности Рикардо (см. ниже, глава 6) и защищал ее с помощью аргументов Рикардо, но, признавая, что исходя из теории Рикардо ценности не могут быть пропорциональны ценам, он попытался выработать другую теорию соотношения между ними; Маркс, идя по пути Рикардо, столкнулся, как и он, с проблемой прибавочной ценности, но, признавая, что решение Рикардо вовсе не было подлинным решением проблемы, развил свою теорию эксплуатации исходя из рикардианской схемы. Маркс полностью, вплоть до деталей, принял теорию технологической безработицы Рикардо, но, считая ее непригодной для своих целей, попытался превратить в общий «закон» то, что Рикардо предусматривал только как возможность. Надеюсь, эти вопросы прояснятся по мере нашего продвижения вперед (главы 5, 6). Упоминая эти проблемы, мы забегаем несколько вперед, чтобы пояснить мои утверждения о том, что Рикардо был учителем Маркса и что Маркс в своей работе все же пользовался найденными им инструментами анализа, — разумеется, трансформировав их, — а не теми, что создал сам. Это всего лишь еще один способ выразить мысль о том, что, каким бы исключительным феноменом ни был Маркс в некоторых отношениях, как теоретик-аналитик он был человеком своего времени; этот факт создал много трудностей для его последователей, чувствовавших себя неспособными допустить, что Маркс когда-либо может в чем-нибудь устареть.

Так или иначе, чтобы прояснить вопрос, который представляется нам важным, я строго ограничился в предыдущем абзаце рассмотрением теоретической техники Маркса. Однако в марксистской теории есть две черты, выходящие за рамки техники. И эти черты не связаны с определенным периодом. Одной из них является его «экономическая таблица» (tableau economique). В своем анализе структуры капитала Маркс вновь развивал положения Рикардо. Но здесь имеется элемент, обязанный своим происхождением не Рикардо, а Кенэ: Маркс был одним из первых, кто попытался выработать наглядную модель капиталистического процесса. 4-12 Вторая черта еще важнее первой. Теория Маркса является эволюционной в совершенно особом, только ей присущем смысле, она пытается раскрыть механизм, который просто в результате своей работы, без помощи внешних факторов, преобразует имеющуюся структуру общества в другую. 4-13

IV. Это все, что отведенное в книге место позволяет нам сказать о марксистской системе в целом и о том, каким образом составные части этой системы будут освещены в данной работе. 4-14 Дальше должно следовать руководство для читателя, но я чувствую себя неспособным представить таковое. Маркс был очень многословным и часто повторяющимся автором, и, за исключением первого тома «Капитала», его теоретические работы столь неполно отражают аргументацию исследователя, что невозможно с какой-либо уверенностью выделить наиболее важные положения. Вместо того чтобы пытаться выполнить невыполнимую задачу, я отошлю моих читателей к книге доктора Суизи (это работа превосходного теоретика и памятник непоколебимой лояльности), которая представляет экономическую теорию Маркса в наиболее благоприятном свете и, кроме того, является лучшим введением в марксистскую литературу, какое мне известно. 4-15

Сославшись на эту книгу, я ограничусь следующими советами.

Не имеет смысла читать избранные отрывки из произведений Маркса или только первый том «Капитала». Экономист, желающий изучить творчество Маркса, должен примириться с мыслью о необходимости внимательно прочесть все три тома «Капитала» и все три тома «Теорий прибавочной стоимости». 4-16 Кроме того, не имеет смысла приниматься за труды Маркса без подготовки. Он сложный автор, а кроме того, особенности его научного аппарата не позволяют понять его труды без достаточного знания экономической теории той эпохи, в частности Рикардо, и экономической теории вообще. Эти моменты тем более важно учесть, что необходимость такой работы не лежит на поверхности. Вновь призываю читателя быть настороже, чтобы его не ввели в заблуждение следы гегелевской терминологии. Далее мы покажем, что Маркс не допустил влияния гегелевской философии на свой анализ, но иногда он использовал термины в специфически гегелевском значении, и читатель, воспринимающий эти термины в их обычном значении, упустит смысл высказываний Маркса. И наконец, читатель, стремящийся не только к получению первоначальных знаний, но и к достижению иных целей, должен, конечно, научиться отличать факты и логически корректную аргументацию от идеологических миражей. Маркс сам нам в этом поможет: иногда, отчасти осознавая свое идеологическое заблуждение и все же защищая свою идеологию, его язвительная риторика достигает высшей точки, и это обычно происходит там, где допускается ошибочная аргументация.