Глава 2. Социально-политическая обстановка

1. Экономическое развитие

2. Свободная торговля и международные отношения

3. Внутренняя политика и Sozialpolitik

4. Финансовая политика Гладстона

5. Золото

В течение примерно десяти лет, предшествовавших Французской революции, стали видны некоторые черты той социальной и политической модели, которая после прекращения революционных и наполеоновских войн и преодоления их прямых последствий установилась и существовала в той или иной степени до конца XIX в. Нам представляется желательным коснуться нескольких ее основных черт хотя бы для того, чтобы исправить некоторые предвзятые мнения, возможно сложившиеся у читателя, и смягчить искаженные однозначные оценки, которые давались ей в различных идеологических традициях.

При осуществлении этой задачи нам предстоит борьба с уже известной нам трудностью. Мы попытаемся наглядно представить экономическую и социальную структуру (разумеется, в процессе непрестанных изменений) и культурную надстройку, либо связанную с ней, либо, согласно марксистской доктрине, порожденную ею, которую мы назовем цивилизацией, духом времен, или Zeitgeist. 1-1 Но этот дух времени (Zeitgeist) не является единым целым. Он всегда представляет собой несовершенный синтез противоречивых элементов, и его нельзя охарактеризовать посредством нескольких согласованных «принципов». Наиболее очевидная причина указанного положения состоит в том, что в любой период времени экономическая и социальная структура общества, а также Zeitgeist содержат элементы, происходящие из исторически предшествующих структур. Но имеются другие, более существенные причины, труднее поддающиеся объяснению. Они делают невозможным анализ всего происходящего в данном общественном организме в терминах процессов, соответствующих его имманентной логике, и процессов, порождаемых сопротивлением пережитков, или еще более поверхностный анализ в терминах «прогресса» и «реакции». Концептуальная схема, которую мы собираемся использовать, свидетельствует об этой трудности. В целом можно утверждать, что, хотя господство буржуазии достигло высшей точки позднее, именно в рассматриваемый период восхождение делового класса было почти беспрепятственным, почти неоспариваемым. В великих державах буржуазия не имела политической власти, наиболее значительные исключения составили Соединенные Штаты и семнадцать лет режима Луи-Филиппа во Франции. Но правительства всех стран, какими бы небуржуазными они ни были по происхождению и структуре, не исключая тех, что были признаны буржуазной оппозицией наиболее «реакционными», поддерживали экономические интересы делового класса почти безоговорочно и делали все для их защиты. 1-2 Еще более важно то, что они действовали в духе laissez-faire, т. е. согласно теории, которая утверждает, что лучший путь содействия экономическому развитию и всеобщему благосостоянию заключается в избавлении от пут экономики частного предпринимательства и предоставлении ее самой себе. Именно это мы будем подразумевать в данной книге под «экономическим либерализмом». Рекомендуем читателю запомнить это определение, поскольку начиная приблизительно с 1900-х и особенно с 1930-х гг. данный термин приобрел другое (в действительности противоположное) значение; в качестве высшего, если и не преднамеренного комплимента системе частного предпринимательства ее враги сочли разумным присвоить это название.

Под «политическим либерализмом», который необходимо отличать от экономического либерализма, как достаточно подробно объяснено в нашей сноске, мы подразумеваем правительство, опирающееся на парламент, свободное участие в выборах и расширение избирательного права, свободу печати, отделение церкви от государства, суд присяжных и т. д., включая сокращение государственных расходов и мирную, хотя не обязательно пацифистскую внешнюю политику. Это была программа1-3 первой фазы Французской революции. Тенденция к ее осуществлению со временем проявлялась повсюду. Но скорость ее осуществления была самой разной в разных странах; значительно различались также сочетания сил и обстоятельств, влиявшие на каждый шаг, сделанный в этом направлении.

Темпы превращения делового класса в сторонника политического либерализма также существенно различались — и не только в разных странах, но и между разными подгруппами буржуазии. Даже экономический либерализм приветствовался не повсюду и не всем деловым классом; к политическому либерализму большое число представителей этого класса относилось как к пасынку. Сторонники испанской конституции 1811 г., которые первые назвали себя либералами (liberales), не получили поддержки всей буржуазии. Не получили ее и французские либералы (liberaux) 1820-x гг. Это было крыло, получившее всего лишь полупризнание делового класса, а также внешнюю поддержку со стороны интеллектуалов и масс, оно навязывало программу политического либерализма не вполне желающему этого большинству, хотя в итоге это большинство перешло на сторону либералов. В Англии это весьма явно проявилось в том, что сначала виги, а затем сторонники Пальмерстона испытывали давление небольшой группы, известной как «радикалы». Эта группа, или по крайней мере ее интеллектуальное ядро — «философские радикалы», представляет для нас особый интерес, поскольку некоторые английские экономисты принадлежали к ней или относились к числу сочувствующих. Но в отличие от своих последователей в более поздние времена такие радикалы вовсе не были радикалами в области экономической политики. Некоторые из них, в частности Дж. С. Милль, ожидали, что в более или менее отдаленном будущем возобладает совершенно иная организация экономической деятельности. Однако в то время они были экономистами-либералами в определенном выше смысле (теперь мы должны были бы назвать их консерваторами). Достаточно широкое поле для деятельности их радикализм нашел в чисто политической сфере. Более того, в начале периода политика laissez-faire и, в частности, свободной торговли еще не утвердилась. Она была тем, за что предстояло бороться, чем-то свежим, а не застойным, ощущалась как «прогрессивная». Она притягивала, а не отвращала большинство интеллектуалов. Их идея реформы заключалась в очищении экономической системы от того, что они рассматривали как ненужные «помехи», чтобы таким образом позволить полностью развиться системе laissez-faire. 1-4 Они поддерживали новый Закон о бедных и выступали против чартизма, еще менее они сочувствовали появившимся тогда группам социалистов. 1-5

Таким образом, корреляция интересов и позиций делового класса и либерализма никак не была совершенной. Кроме того, как мы уже отмечали, буржуазия подвергалась давлению не только со стороны своего левого крыла. Консервативные правительства — и не только автократические, но и английские консервативные правительства — внесли важнейший вклад в продвижение к экономическому либерализму. Кроме того, группы, слои, партии некапиталистического происхождения в целом стояли на своем, хотя временами им и приходилось уступать. Об этом свидетельствует как политическая история, так и история религии данного периода. Действительно, рассматриваемый период начинается и заканчивается десятилетиями преобладания равнодушия к вопросам религии или даже активной секуляризации. Но между наполеоновскими войнами и 1860-ми гг. активность католической церкви заметно оживилась, а влияние ее возросло. Параллельно усилилась роль религии в протестантских странах, особенно в Англии (евангелическое движение с одной стороны, оксфордское — с другой). Различные течения мысли в нерелигиозной сфере в данный период также не вписывались в какую-либо простую схему. Возникла демократия тори. Наивный радикализм (а философы-радикалы, конечно, были наивны), разумеется, интерпретировал все это как пережитки. Только следующий период показал, что, думая, будто они борются с прошлым, радикалы в действительности боролись с будущим.

Обзор интеллектуальной атмосферы того периода и некоторых достижений в областях, представляющих особый интерес для экономиста, мы представим в следующей главе. Остальная часть данной главы будет посвящена обзору политики рассматриваемого периода. Ради краткости мы почти полностью ограничимся экономической политикой и английским опытом.