1. Zeitgeist и философские течения в рассматриваемый период

Справедливость нашего тезиса о том, что Zeitgeist (дух времени) любого периода нельзя выразить в терминах единой системы взаимосогласующихся идей или убеждений, становится очевидной, когда мы обращаемся к философским течениям рассматриваемого времени в поисках каких-либо философских корней общественных наук, если таковые существуют.

а) Утилитаризм. Наиболее очевидно эти корни прослеживаются в связи общественных наук с английским утилитаризмом. 1-1 В действительности утилитаризм является продуктом XVIII в., но наибольшее развитие он получил в первой половине XIX в. Не являясь философией в узком смысле1-2 и будучи до крайности поверхностной «философией жизни», утилитаризм идеально соответствовал материалистическому (антиметафизическому) рационализму, который можно ассоциировать с либерализмом и духом бизнеса. Однако в действительности английские бизнесмены в большинстве своем не приняли утилитаризма, а придерживались, в зависимости от принадлежности к англиканской церкви или к нонконформистам, соответствующей религиозной философии. Лидеры утилитаризма, очевидно, знали, что делали, старательно избегая бросать открытый вызов религии. 1-3 Все ведущие политики тоже не случайно оставили утилитаризм без поддержки. Поборники утилитаризма, философские радикалы, 1-4 сначала составляли очень маленький кружок, объединившийся вокруг Бентама и Джеймса Милля. Дж. С. Милль не может быть безоговорочно назван утилитаристом. В одних аспектах он перерос это учение, в других — усовершенствовал его. Но он никогда открыто не отказывался от него, и благодаря влиянию Дж. С. Милля на подрастающее поколение в 1850-х и 1860-х гг. в интеллектуальных центрах, особенно в Кембридже, утвердился более утонченный утилитаризм. Но он не стал доминирующим учением. Убедиться в этом можно, проанализировав взгляды людей, которые были тогда или стали позднее лидерами интеллектуальной жизни и мысли в Кембридже; особенно это касается Сиджуика. 1-5

Позднее будет показано, что нет никаких оснований называть утилитаристом Рикардо, хотя он был лично связан с этой группой и, возможно, выражал сочувствие ее учению. Только Бентам, Джеймс Милль и (с оговорками) Дж. С. Милль, являясь экономистами, были в то же время видными и активными утилитаристами, как Беккариа и Верри в XVIII в. Для Бентама и обоих Миллей было естественно видеть себя в роли философов —покровителей экономической науки и взять на себя ответственность за союз между экономической наукой и утилитаризмом, на который впоследствии молча согласились многие экономисты, такие как Джевонс и Эджуорт; но этот союз не был ни необходимым, ни полезным. Этот союз является единственной причиной, по которой утилитаризм занимает столь значительное место в представлениях экономистов о развитии научной мысли XIX в. Его значение как философии или как фактора Zeitgeist было на самом деле гораздо меньше. Мы должны на минуту отклониться от темы, чтобы рассмотреть влияние подобного союза на экономическую теорию. Читатель должен помнить, что мы уже изучали этот вопрос по отношению к более ранним эпохам.

Поскольку экономисты, особенно нетеоретики, всегда были и по-прежнему склонны преувеличивать степень влияния философских основ на позитивную работу в области экономического анализа, становится понятным, почему этот альянс сделал английскую экономическую теорию непопулярной во многих кругах. Особенно это относится к некоторым немецким авторам. Для них одного только утилитаристского облачения было достаточно, чтобы полностью отвергнуть теорию, появившуюся под этой личиной. Подобное отношение основано на очевидном недоразумении; больший интерес представляет вопрос о реальном влиянии утилитаристской философии на содержание работ экономистов-«классиков». Здесь мы должны различать влияние на рекомендации в области экономической политики, на экономическую социологию и собственно экономический анализ. Что касается «классических» рекомендаций, то, вне всякого сомнения, многие из них были полностью нейтральны по отношению к любой философии жизни. Например, не нужно быть утилитаристом, чтобы выступать за передачу земли в собственность крестьянам в Ирландии, чтобы рекомендовать или осудить возврат к золотому стандарту после наполеоновских войн. Но были и другие рекомендации, например безусловная свобода торговли, за которыми стояли общие взгляды на политику и отношение к жизни, связанные с утилитаризмом больше, чем с любой другой философией жизни. Что касается экономической социологии, утилитаризм потерпел полную неудачу, так как его рационалистическая концепция поведения индивидов и социальных институтов была явно и в корне ошибочной. Но если рассматривать ту часть экономического анализа, которая оперирует рациональными схемами, то здесь утилитарная философия, будучи излишней, тем не менее не приносит вреда. И данный факт, как могли бы признать критики, будь они компетентными экономистами, спасает основную часть работы в области экономического анализа, проделанной утилитаристами. 1-6

Профессиональная философия в Англии, и прежде всего философия шотландской школы здравого смысла, испытала лишь незначительное влияние утилитаризма и в целом выступала против утилитаристских методов решения сугубо философских проблем. Но в тот период в английской философской мысли не было достаточно сильного лидера, чтобы противостоять умелой и энергичной пропаганде философских радикалов. Таких лидеров, до некоторой степени, дали романтизм (см. ниже, § 2) и несколько религиозных движений. Карлейль был лидером иного типа. 1-7 Для экономистов он является одной из важных и наиболее характерных фигур в культурной панораме той эпохи. Он стоит в героической позе, изливая презрение и насмешку в адрес материалистической мелочности своего века, щелкая хлыстом, которым он собирается выпороть кроме всего прочего и нашу «мрачную науку». Так он видел себя сам, и таким его видела и любила публика в то время. Совершенно неспособный понять смысл какой-либо теоремы, упуская из виду факт, что все науки «мрачны» с точки зрения художника, он решил, что нашел нужного мальчика для битья. Ему аплодировала широкая публика, а также некоторые экономисты, не в большей мере, чем он, понимавшие, что такое «наука» и чем она занимается. Но сделанное выше отступление, касающееся экономистов-утилитаристов, показывает, что он был не совсем не прав. Экономисты-утилитаристы защищали политические меры, отражавшие философию жизни, вполне заслужившую порки от Карлейля. Читатель должен остановиться на момент, чтобы поразмышлять над трудностью, с которой связана бесплодность большого числа наших дискуссий, а именно над той, которую испытывают как профессионалы, так и публика при попытке отделить в таких случаях аналитический аспект от философии культуры, которая его сопровождает, и понять, что враждебная критика первого полностью совместима с восхищением последней и наоборот. Однако кое-что позитивное можно сказать о Карлейле даже с аналитической точки зрения: он обладал видением экономической социологии, значительно более реалистичным, чем утилитаристкое, хотя не имел средств для его аналитического выражения. Он значительно яснее Бентама видел, что представляет собой народ, чего он хочет и каковы реальные факторы, определяющие его судьбу; анализ, который можно было извлечь из его работ путем дистилляции, касался многих важных фактов, которых не знал или отбросил Бентам, поскольку с точки зрения его кредо они были просто не относящимися к. делу отклонениями. Дж. С. Милль до некоторой степени сознавал это. Он со временем понял, что за пределами ограниченного круга проблем схема утилитарной рациональности совершенно неадекватна. Но он был не тем человеком, который мог бы предпринять в связи с этим какие-либо шаги. Таким образом, видение одного человека и аналитические способности другого так и не встретились, чтобы работать вместе. Карлейль оказал влияние на значительно менее важного (для нас) пророка Рескина (Раскина), поэтому мы упомянем его здесь, несмотря на то что его работы на экономические темы относятся к последующему периоду.

В течение почти всего рассматриваемого периода Джон Рескин (John Ruskin; 1819-1900; читатель может почерпнуть все необходимые сведения в любом библиографическом справочнике) бы л одним из тех творческих интерпретаторов искусства (живописи, архитектуры, скульптуры и поэзии), чьи интерпретации сами являются произведениями искусства, живущими собственной жизнью и вызывающими восхищение даже у тех, кто, подобно мне, не доверяет им как интерпретациям. Для нас особенно важно отметить его вклад в общую социологию искусства, его попытки проанализировать социальные условия, создающие или благоприятствующие созданию великих произведений искусства. В конце 1860-х гг. он обратился к исполнению миссии, сделавшей его очень популярным как у обывателей, так и у экономистов, склонных к радикализму: он разразился гневной и дилетантской критикой пороков капитализма. Читатель быстро составит адекватное представление о его критике, просмотрев Unto this Last (1862), Munera Pulveris (1872) и Fors Clavigera (1871-1874); все помещены в сборнике произведений Рескина (The Works of Ruskin). Мне осталось отметить только еще одно обстоятельство. Имеется определенная причина для возражений против избранного Рескиным способа решения экономических проблем (я, разумеется, не говорю о его благородной и небезуспешной практической работе в интересах благосостояния и повышения культуры масс). Ему не удалось сделать в этой области то, что он с такой легкостью совершил в области искусства. Мы знаем, что он очень тщательно готовился к карьере интерпретатора искусства, овладевая техникой и изучая исторические детали в соответствии с канонами искусствоведения. Его произведения свидетельствуют о гениальности, но эта гениальность развита обучением и отточена дальнейшим изучением искусства. В области экономической науки он не достиг ничего подобного; он лишь добавил благородного возмущения к наполовину понятым наблюдениям и к непереваренным прочитанным материалам. Именно это, а не его оценки (которым многие из нас симпатизируют) делает его работы устаревшими для всех, кроме таких писателей, как Дж. А. Гобсон. Суждение, которое я выношу на его счет (и на счет многих ему подобных), точно такое же, какое он сам вынес бы по отношению к любому автору, взявшемуся, например, за критику полотен Тернера, предварительно не изучив надлежащим этически образом соответствующих фактов и методов.

b) Немецкая философия. Возможно, читателю известно, что первая часть обсуждаемого периода ознаменовалась пиком достижений немецкой спекулятивной философии, и в его голове тотчас же возникнут имена Канта, Шеллинга, Фихте, Гегеля и Шопенгауэра. Но независимо от того, что о них известно читателю, в рамках данной книги нет возможности останавливаться на чисто философских аспектах их произведений. Все, что я могу сказать, не приводя доказательств, о Канте, Шеллинге и Шопенгауэре, заключается в следующем. Во-первых, их произведения являются поразительными примерами независимой философской мысли; попытки увязать их учение с классовой позицией буржуазии1-8 или любого другого общественного слоя обречены на провал. Во-вторых, Кант был единственным из них троих, кто обладал значительным влиянием в мире, 1-9 но в Германии все трое оказали огромное воздействие на поколения, в формировании менталитета которых философская составляющая играла еще большую роль, чем в последующий период. Тем не менее, несмотря на свое формирующее влияние, эта философия не распространялась на работы профессиональных экономистов Германии, не говоря уже об экономистах других стран. Несомненно, многие из них признали бы себя кантианцами, но их профессиональные методы и результаты были в такой же мере совместимы с любой другой философией. Вопрос о влиянии философии Фихте и Гегеля носит несколько иной характер.

Философия Фихте1-10 требует комментариев, поскольку она соединяет в себе спекулятивную философию в специальном значении термина с социальной и политической философией, свободно переходящей в область экономической философии. Упомянуть в нашей истории о Фихте следует по двум причинам. Он набросал план особой экономической организации общества, который будет рассмотрен ниже, в разделе, посвященном социализму. Кроме того, ему принадлнжит ключевая позиция в первоначальной разработке «универсалистской экономии» О. Шпанна. 1-11

Разумеется, Фихте не был индивидуалистом в бентамистском смысле и не был сторонником laissez-faire. Если это означает быть «универсалистом», то он был им, но в таком случае число «универсалистов» возрастет до неприлично больших размеров. Если этих соображений недостаточно, чтобы отнести его к универсалистам, то остается принадлежащая Фихте концепция сверхиндивидуального коллективного разума, обладающего «сверхсознанием», частью которого является сознание индивида. В том, что он подчеркивает автономность феномена «общества» по отношению к феномену «государства», нет ничего специфически «универсалистского», не говоря уже о том, что эта мысль так же стара, как схоластика. Правда, данная концепция вполне в «универсалистском» духе, но она также существует и во многих других направлениях, например в полностью позитивистской концепции Эмиля Дюркгейма. Возможно, с чуть большим основанием можно допустить наличие связи между Фихте и Шпанном, через романтизм, чем между Эмилем Дюргеймом и Фихте. Но в любом случае не следует полагаться на подобные чисто фразеологические связи, это только помешает рассмотреть более существенные проявления идейного сходства.

Гегеля1-12 нельзя оставить без комментариев по трем причинам: во-первых, по причине его громадного успеха; во-вторых, ввиду необходимости прокомментировать его теорию государства и характер его философии, составляющей важную ветвь того, что мы назовем эволюционизмом; в-третьих, по причине его формирующего влияния на философские концепции Карла Маркса.

По первому пункту я могу сказать только то, что успех философии Гегеля делает ее одним из факторов духа времени (Zeitgeist) в рассматриваемый нами период. Больше ничего не могу к этому добавить, поскольку причин, которыми я мог бы объяснить этот успех, явно недостаточно. Я мог бы объяснить временный успех в Германии философа, которому приписывают следующее высказывание: «Из всех моих учеников только один меня понял, да и тот неправильно». Я мог бы частично объяснить прочность влияния Гегеля на развитие научной мысли в Германии и его бурное возрождение в XX в. тем, что его учение предоставляет широкие возможности для разных интерпретаций. Но выше моего понимания остается его огромный авторитет в Англии, Франции, Италии и Соединенных Штатах, т. е. на почве, которая, казалось бы, не должна благоприятствовать произрастанию этого растения. Однако сам факт не вызывает сомнений. Второй пункт мы обсудим в § 4, а к третьему пункту, касающемуся влияния Гегеля на Маркса, обратимся сейчас.

Многие марксисты, причем не только с философским складом ума, близко подошли к утверждению, что марксизм уходит корнями в гегельянство, отношение между ними является отношением зависимости и «диалектический метод» составляет часть марксистской доктрины. Сам Маркс придерживался другого мнения. В предисловии ко второму изданию первого тома «Капитала» он говорит, что как философ он был гегельянцем и по-прежнему отдает предпочтение философии Гегеля, а ее поверхностная критика лишь усилила его склонность «кокетничать» с ней, но что он никогда не позволял себе идти у нее на поводу в позитивном исследовании фактов капиталистического общества. Я предлагаю принять это утверждение. Авторы часто неправильно интерпретируют собственный метод, и Маркс мог ошибиться. Однако можно показать, что он не ошибался, поскольку каждый его тезис, экономический или социологический, а также его видение капиталистического процесса в целом может быть либо выведено из других, нефилософских, источников, таких как экономическая теория Рикардо, либо понято как результат его собственного чисто эмпирического анализа. Гегельянство в его работе не более чем форма изложения, которую мы можем отбросить во всех случаях, не нанеся ущерба сущности аргументации. Ниже мы рассмотрим единственный случай, который можно счесть сомнительным.

«Идеалистическая» (т. е. метафизическая) философия никогда не обладала безраздельным господством, с течением времени материалистическое направление, которое мы ассоциируем с буржуазной рациональностью, утвердилось независимо от утилитаризма. Помимо прочего оно способствовало материалистической интерпретации Гегеля: некоторые мыслители открыли, что его метафизические концепции в действительности не обязательны для его общего способа рассуждений, и, соответственно, отбросили их. Возможно, наиболее значительным гегельянцем, который, поступая таким образом, превратился в чистого материалиста, был Людвиг Фейербах. 1-13 «Свободные мыслители» (выразители механистического или сенсуалистического материализма), которые печатались в последние десятилетия рассматриваемого периода и имеют значение только потому, что их популярность была важным знаком того времени, своей незавидной судьбой частично обязаны Фейербаху, но в меньшей степени, чем можно было бы предположить, и в меньшей степени, чем считали многие историки. Повторяю: анализируя широкие идейные течения, мы бываем излишне склонны допускать связи между пузырями, образующимися на поверхности одного чана с кипящей водой.

с) Контистский позитивизм. Разумеется, философская мысль в тот период была значительно разнообразнее, чем это отражено в нашем обзоре. Но из всего разнообразия мы возьмем только еще одну черту, которая не только олицетворяет еще одну основную составляющую Zeitgeist того периода, но также особенно важна для экономистов. Во Франции профессиональная философия по-прежнему придерживалась картезианской традиции, странно переплетавшейся с идеями, идущими от английских эмпириков, от Кондильяка и — в противовес Кондильяку — от шотландских философов «здравого смысла». 1-14 Антиметафизическая составляющая, которую я назову позитивистской, не принимая во внимание все остальные возможные значения данного слова, проявляла себя многими способами. Но наиболее близкое к адекватному выражение она нашла в идее, выдвинутой Сен-Симоном и разработанной Огюстом Контом (1798—1857), физиком-теоретиком по образованию, в его «Курсе позитивной философии» (Cours de philosophic positive), призванном удовлетворить две разные и логически независимые потребности: во-первых, потребность в обобщающем труде, который заполнил бы пустоту, оставленную отступающей на задний план метафизикой, т. е. потребность в заменителе философии (или религии); во-вторых, потребность в обобщающем труде, который навел бы некоторый порядок в джунглях специализированных исследований. «Синтетическая философия» Герберта Спенсера — поистине «синтетическая» (Spencer Herbert. Synthetic Philisophy), выходившая отдельными выпусками начиная с 1862 г. (First Principles, Biology, Psychology, Sociology and Ethics), была в некотором смысле еще одной попыткой удовлетворить обе потребности.

«Курс» Конта вышел в свет в шести томах в период с 1830 по 1842 г. Из других работ упомяну только его письма к Дж. С. Миллю (Lettres d'Auguste Comte a John Stuart Mill. 1841-1846; опубл. — 1877) как относящиеся к нашей теме. Что касается остального, то чем меньше мы об этом скажем, тем лучше. Следует иметь в виду, что, говоря о Конте и его творчестве, я ссылаюсь исключительно на эти две публикации, поскольку «позитивизм» и «контизм» также приобрели совершенно другое значение вследствие его отхода от прежнего направления в поздние годы жизни.

Как указывалось выше, «Курс» имеет два аспекта, которые нужно четко различать.

Во-первых, он излагает доктрину, согласно которой все наше знание — это знание инвариантных соотношений между данными явлениями, о природе и причине которых не имеет смысла рассуждать. Этот позитивизм заостряет прежние тенденции и в некотором отношении предвосхищает значительно более интересный эмпириокритицизм следующего периода. Эта философская доктрина в особом значении слова — хотя и имеющем негативный оттенок — как таковая не оказала и была не способна оказать какое-либо влияние на исследовательскую работу в той или иной частной науке.

Во-вторых, главной задачей Конта в действительности была не эта философия. Его «Курс» начинается с вопроса, как в эпоху неизбежной специализации мы смогли бы сохранить органическое единство всех знаний, накопленных человечеством, существовавшее во времена энциклопедистов. Его ответ заключался в необходимости создания еще одной специальности — специальности «общих знаний» (generalites). Этот план имеет смысл совершенно независимо от философских воззрений, которых кто-либо придерживается, и позднее мы специально на нем остановимся. «Cours» — это попытка осуществления такого плана особым способом и с особым уклоном.

Особый способ Конта заключался в следующем: он попытался классифицировать общий объем научных знаний (знания, почерпнутые из вненаучных источников, он не признавал) и построить иерархию наук, подобную зданию, каждый этаж которого занимает какая-нибудь одна наука, начиная от основ логики и математики и заканчивая проблемами человеческого общества. Шесть этажей соответственно предназначались для математики, астрономии, физики, химии, биологии и (психология, что характерно, отсутствовала) социологии, науки об обществе. И он действительно приступил, если придерживаться нашей аналогии, к меблировке каждого этажа такими элементами расположенной на нем науки, которые, по его мнению, были наиболее важны для науки, находящейся на следующем этапе. Здесь мы не можем ничего сказать — да это и не требуется — о грандиозности и недостатках этого плана и его осуществления.

Влияние Конта на общественные науки вообще и на экономическую науку в частности было значительным и набирало силу по мере того, как столетие приближалось к концу. Это влияние он приобрел не за счет своей «философии», а благодаря собственным социологическим трудам. Мы коснемся его вклада, как конструктивного, так и критического, в оставшейся части данной главы и в последующих главах. Однако уже сейчас стоит перечислить четыре наиболее важных его вклада и покончить тотчас же с двумя из них: I) Конт дал название зарождающейся социологии и набросал для нее программу исследований, которая предвосхитила позднейшие достижения в социальной психологии; II) эта социология связана, как мы увидим, с концепцией социальной эволюции XVIII в.; III) Конт ввел в общественные науки понятия статики и динамики; IV) Конт развил методологию, которая привела его к критике методов экономистов-«классиков», предвосхитившей более позднюю критику. Я прокомментирую пункты (III) и (IV),

III) Конт интересовался главным образом социальной эволюцией (см. ниже, § 4d). Но он вполне сознавал, что идея эволюции не охватывает все проблемы социальных организмов. Существуют также неэволюционные явления или аспекты, требующие другой трактовки. Ввиду этого он собрал также множество фактов и предположений относительно «социальных инстинктов», действующих и реагирующих друг на друга таким образом, чтобы посредством уравновешивающего процесса создать «спонтанный порядок общества». Это множество фактов и предположений он расположил рядом с эволюционной «смесью» или, как он ее назвал, с теорией «естественного прогресса». Приняв, по его словам, терминологию зоолога Анри де Бленвиля, он назвал первое «статикой», а второе— «динамикой». Дж. С. Милль, введший эти термины в экономическую теорию, был хорошо знаком с теориями Конта, поэтому естественно предположить, что он заимствовал их у Конта, хотя не признался в этом. Если последнее предположение справедливо, то Милль был не прав, говоря (Основы. Кн. IV. Гл. 1) об «удачном обобщении математического термина». Поскольку многие, не сумев оценить важность такого различия, попытались заклеймить его как незаконное порождение механистического образа мышления, пора знать, что в той мере, в какой вообще имеет смысл говорить о заимствованиях в отношении слов, а не самого различия, с которым мы сталкиваемся в любом случае, первоначальным источником была не механика, а зоология. Мы еще не раз вернемся к данной теме. Следует все же отметить, что определения статики и динамики, данные Миллем, соответствуют, насколько я могу понять, определениям Конта, однако впоследствии эти термины приобрели несколько других значений, а в наши дни они используются еще в одном новом значении.

IV) С точки зрения методологии план Конта заключался в том, чтобы наблюдать исторические и этнологические факты и на основе обобщений, вытекающих из этих фактов, построить свою науку об обществе. Это, конечно, весьма знакомая программа, которая и тогда и позднее поддерживалась многими авторами, особенно экономистами исторической школы. Тем более важно понять парадоксальный факт: для экономистов-«историков» было совершенно естественно принять этот план, а для Конта — нет. Историк, а следовательно, и экономист исторической школы, сомневается в любой теории, где делается попытка «изолировать» экономический элемент в общественной жизни. Теория для него — нечто умозрительное и нереалистичное, и даже того хуже; это умозрительное построение, заимствующее свои методы из естественных наук. Только реальный феномен во всех своих исторических аспектах (при одновременном рассмотрении экономических, этических, юридических и культурных аспектов) является для него истинным объектом социального исследования, методы которого должны, следовательно, toto caelo {кардинально} отличаться от методов, используемых физиками. Но Конт не мог рассуждать подобным образом. Напротив, он хотел принять методы физиков. Обвиняя экономистов-«классиков» в ненаучных спекуляциях, ом имел в виду прямо противоположное тому, что говорили экономисты исторической школы. И здесь, как отметил Дж. С. Милль, он был совершенно не прав. Но, заблуждаясь в своей критике, он также заблуждался и в выборе собственного метода. Дело в том, что в физике не принимается непроанализированный факт: или в лаборатории, или (там, где невозможно провести лабораторный эксперимент) путем умственного эксперимента физики отделяют или обособляют отдельные аспекты, а затем теоретизируют относительно них со смелостью, далеко превосходящей все, на что когда-либо отваживались экономисты. Если бы Конт хотел придерживаться «научного» метода в этом смысле, то он не смог бы принять другого метода кроме того, которым пользовались Вентам, Сэй и позднее Дж. С. Милль. Свой план (обобщение непроанализированных исторических или этнологических фактов) он принял по ошибке, и если он предвосхитил некоторые более поздние аргументы исторической школы, то сделал это опять-таки заблуждаясь. Психологическим источником обеих ошибок было явное незнание экономической науки и сен-симонистское предубеждение против нее. Комедия ошибок будет полной, когда мы поймем, что в довершение всего сам он предавался истинно метафизическим спекуляциям. Прояснение этих фактов значительно умаляет в нашем понимании влияние Конта: последующие экономисты-«историки» школы Шмоллера вовсе не были контистами; их философские и методологические истоки были совершенно другими; они пришли к своей аргументации против «классической» теории, исходя из логики своей собственной интеллектуальной позиции, и пришли бы к ней, даже если бы Конта никогда не существовало; если эти аргументы или некоторые из них кажутся историку1-15 контистскими, то это простое совпадение. У других представителей историцизма влияние Конта сказывается более очевидно (об Ингрэме, например, см. часть IV, глава 4.).