2. Романтизм и историография

Мы могли бы многое узнать о Zeitgeist из обзора литературных течений того периода, будь у нас такая возможность. Очень интересные выводы можно было сделать, например, на основании успеха романов Диккенса, Тэккерея или Флобера, которые также являются настоящими социологическими трактатами с весьма яркой идеологической окраской, но эту идеологию мы обычно не приписываем тем, кто читает эти произведения. Приведем пример совершенно другого рода. Мы могли бы также многое узнать, проанализировав взрыв восторженного интереса к древнегреческому искусству в Германии, начавшийся в XVIII в. 2-1 и продолжившийся вплоть до XIX в. Мы должны воздержаться от подобного обзора, но существовало литературное направление — романтизм, о котором мы не можем себе позволить умолчать по причине его значения — как действительного, так и мнимого — для развития общественных наук.

а) Романтизм. Подобно своему антиподу в культуре — утилитаризму, романтическое движение возникло в XVIII в. Поскольку нас в основном интересуют аналитические достижения этого движения, нам лучше всего обратиться к великому имени Гердера. 2-2 В отличие от утилитаризма романтизм не был ни философией, ни общественным кредо, ни политической или экономической «системой». Он был в основном литературной модой, связанной с определенным отношением к жизни и искусству. С одной стороны, это направление было ограничено рамками интеллектуальных кругов: среди романтиков не было таких, кто не был бы к тому же литератором. С другой стороны, это направление приобрело международное значение главным образом в области художественной литературы и в смежных областях литературной критики и философии. В области живописи, архитектуры и музыки влияние романтизма проявилось меньше (хотя и здесь установилась мода на некоторые «готические» ужасы), а на все остальное он оказал поверхностное воздействие. Но история литературы может представить впечатляющий список имен: Байрон, Альфиери, Шелли, Вордсворт, Кольридж, Скотт, Лонгфелло, Шатобриан, Готье, Гюго, Гёльдерлин, Новалис, Брентано, Арним и оба Шлегеля. 2-3 Именно здесь следует искать достижения романтизма и значительные произведения романтиков. Конечно, они выходили из этой литературной крепости и странствовали по привлекавшим их областям философии и общественных наук. Здесь нас интересуют их подвиги в этих странствиях, но мы должны помнить, что, занимаясь этой темой, мы не вдаемся в суть достижений романтиков, и нам следует ожидать что любое зерно, какое мы сможем найти, будет смешано с дилетантской мякиной.

Однако даже в области художественной литературы нас невольно поражает факт, который проявляется уже в нашем кратком списке имен и стал бы еще очевиднее при расширении этого списка: произведения и люди, которые в том или ином смысле могут быть отнесены к романтическому направлению, часто имеют очень мало общего между собой и их имена, будучи поставлены рядом, выглядят странно. Это перестанет нас удивлять, как только попытаемся определить, в чем заключалась романтическая позиция. Романтизм выражал протест против классических канонов искусства, например против Аристотелевых трех драматических единств (единство времени, места и действия). Но это лежало на поверхности, а в глубине скрывалось нечто значительно более важное — протест против условностей, особенно рационалистических условностей: чувства (возможно, истинные) восставали против холодного рассудка; спонтанный импульс — против утилитаристской логики; интуиция — против анализа; «душа» — против интеллекта; романтика национальной истории — против искусственных интеллектуальных конструкций века Просвещения. Назовем эту позицию антиинтеллектуализмом, хотя ниже этот термин будет употреблен в другом смысле. Помня, что романтическое направление было ограничено кругом интеллектуалов, а следовательно, совершенно отличалось от того, что обычно принято называть антиинтеллектуализмом, мы не должны отступать перед явно парадоксальным определением: «интеллектуальный антиинтеллектуализм». Рассматриваемое таким образом явление романтизма в действительности относится к хорошо известному классу: кажется, что, как и рабочим, интеллектуалам время от времени надоедают их орудия труда и ими овладевает желание отшвырнуть их и вместо этого пустить в ход кулаки.

Поставленный выше диагноз объясняет кроме всего прочего причины невозможности систематизировать романтизм как связное целое, вывести правила, которые помогли бы нам опознавать романтические идеи или программы так же легко, как мы можем идентифицировать, например, утилитаристские идеи или программы. Это движение было сродни встряске. Этим фактом в основном объяснялась его плодовитость. Индивид, испытавший этот импульс, мог после встряски свободно идти в любом направлении. Особенно это касается политических и экономических взглядов отдельных романтиков, которые впоследствии историки попытались объединить в направления, заслуживавшие или не заслуживавшие их одобрения в зависимости от личного отношения к сути определяемых направлений. В итоге полученная картина была нереалистична в обоих случаях. Романтизм отождествляли с политической «реакцией»; и действительно, многие романтики, следуя тенденциям своего времени, превратились в консерваторов или «реакционеров», когда таковым стало их окружение, а некоторые из них даже продали свои услуги «реакционным» правительствам. Но революционный по сути характер этого движения не был утерян, как можно заключить на основании примера влиятельного общественного деятеля Йозефа фон Гёрреса. Идеологию романтизма противопоставляли бентамистским идеям, касающимся свободы и демократии; действительно, свобода, с точки зрения романтиков, не была такой, какой она представлена в эссе Дж. С. Милля, а демократия романтиков не совпадала с механической демократией Бентама. Но следует подчеркнуть, что некоторые романтики глубже понимали значение свободы и демократии в жизни, мыслях и чувствах людей, чем утилитаристы или любой, кто пытался навязать логическую схему собственного производства существующим социальным структурам. Романтикам приписывался особый вкус (вкус — это точное слово, поскольку речь идет о литераторах) к римско-католической вере; романтики с их ощущением живой реальности были склонны смотреть на эту мощную систему с чувствами, весьма отличающимися от чувств утилитаристов. Верно также и то, что по крайней мере в начале XIX в. их движение шло параллельно возрождению влияния католицизма и было связано с ним; но совершенно неправомерно смешивать одно с другим. Немногие истинные лидеры католического движения (наиболее ярким примером служит Гёррес, а Шатобриан — скорее сомнительным) были видными фигурами в романтическом течении; большинство из них относились к романтизму с холодным равнодушием, а романтики отвечали им тем же. И наконец, если романтизм связывали с «универсалистскими» социальными философиями, то лишь потому, что романтики выступали против рационалистского индивидуализма утилитаристского типа; однако чувства, интуиция, импульсивность, которые они превозносили, были субъективными и индивидуальными; именно этот крайний субъективизм, не признающий никаких ограничений, восстановил против них Гёте.

Читатель с полным основанием может задать вопрос: какой вклад в экономическую науку могло внести подобное направление? Ответ, конечно, будет звучать по-разному, в зависимости от того, имеем ли мы в виду отношение к практическим проблемам, идеологические нимбы, настроения и т. д. или технический анализ. Романтик или любой писатель, испытавший влияние романтической позиции, конечно, рассматривал промышленную жизнь и ее проблемы в небуржуазном духе, и его взгляды совершенно отличались от взглядов бентамистов. В более широком смысле он чувствовал здоровое отвращение к утилитаристской тенденции свести пестрое разнообразие общественных структур и процессов к нескольким бесцветным обобщениям относительно строго рационализированных гедонистических интересов. На том месте, где утилитаризм оставляет пустоту (или свалку для всего, что, с его точки зрения, кажется бессмыслицей), романтик строит алтарь для поклонения всему исторически уникальному и внерациональным ценностям (хотя, как указывалось выше, у каждого романтика свои ценности и между ними мало общего). В устах некоторых писателей-романтиков это звучало не слишком убедительно. Однако следует отметить, что не все было литературным вымыслом. Точка зрения, пригодная для истории поисков научной истины, не годится для исчерпывающих оценок. Тем не менее мы можем привести список определенных вкладов в позитивный анализ. В области техники экономического анализа нет достижений, достойных упоминаний. Учитывая характер романтического течения, ничего другого и нельзя было ожидать, работы в этой области ниже всякой критики. Восторженные поклонники романтизма, как мне кажется, совершили тактическую ошибку, настаивая на наличии у романтиков вкладов такого рода, особенно потому, что это вынудило их превратить в героя такого человека, как Адам Мюллер (1779-1829). Следовало бы открыто признать, что «романтическая школа в экономической науке» вообще никогда не существовала.

Мне кажется, что автором данного выражения является В. Рошер, опубликовавший статью Die romantische Schule der Nationalukonomik in Deutschland (Zeitschrift fbr die gesamte Staatswissenschaft. 1870) и воздавший Мюллеру незаслуженные похвалы. Современные «универсалисты», пытавшиеся найти других приверженцев этой «школы», прибегли к трем способам: во-первых, они включили в их число таких людей, как Ф. Генц и К. Л. фон Халлер (читатель может найти сведения о них в любом справочнике), которые вовсе не были экономистами; во-вторых, они заявили о принадлежности к школе знаменитых людей (на пример, Ф. Листа), которые имели к ней весьма отдаленное отно шение или совсем не были с ней связаны; в-третьих, они занялись откапыванием новых членов, соответственно объявляемых гениями, таких как Франц фон Баадер (Sozietatsphilosophie, опубликовано в сборнике его произведений ЗдтШспе Werke (1854)), который может сойти за социолога. Что касается самого Адама Мюллера (его основные труды: Elemente der Staatskunst. 1908 г., новое изд. — 1922; Versuche einer neuen Theorie des Geldes... 1816, новое изд. — 1922; Von der Notwendigkeit einer theologischen Grundlage der gesamten Staatswissenschaften. 1819; сборник избранных статей Мюллера издал доктор Якоб Бакса, написавший также в 1930 г. биографию Мюллера с приложением полной библиографии его работ), то достаточно указать, что его экономическая теория заключается в негативной переоценке части фактов и аргументов, приведенных А. Смитом (относительно laisse-faire, свободной торговли, разделения труда и т. д.), которая является его личным делом, но не интересует нас, и во введении ряда совершенно бесполезных метафизических концепций.

Допустим даже, что есть какой-то смысл, например, в высказывании, что деньги являются деньгами только в тот момент, когда они переходят из рук в руки, и что в этот момент они являются не частной (allod, как он выражался), а общественной собственностью (food), или что они являются выражением «национального достоинства» или «национальной силы». Даже если в этом есть смысл, то что из того? Подобная интерпретация метафизических смыслов по природе не способна нам что-либо сказать, чего бы мы уже не знали о зависимостях, существующих в эмпирическом мире. Но у меня нет желания идти дальше. Я не хочу проводить параллель между невежеством, не способным оценивать задачи и методы анализа, и невежеством, не способным оценить задачи и методы философского видения или интерпретации различных смыслов. Достаточно, если я помогу читателю понять, что это два разных, нигде не соприкасающихся мира и ни один из них не сможет сказать ничего осмысленного о явлениях, происходящих в другом мире. Чтобы подчеркнуть эту идею, я воздержусь от вопроса, насколько хороши или плохи умозрительные рассуждения Мюллера, рассматриваемые в качестве философских утверждений. 2-4

Однако нам представляется возможным говорить о романтической социологии или, по крайней мере, об определенных вкладах писателей-романтиков в экономическую, политическую и общую социологию. Об одном таком вкладе мы уже упоминали: романтики включили в анализ институтов и поведения внутри этих институтов нерациональные (не обязательно иррациональные) человеческие волеизъявления, обычаи, верования и т. д., которые во многом определяют характер общества и без которых нельзя понять общество и его способы поведения. В качестве иллюстрации можно упомянуть имена Гердера и Новалиса2-5. Художественный элемент в романтизме объясняет особое внимание придаваемое психологическим отношениям и реакциям; поэтому мнение, согласно которому романтики были предшественниками современной социальной психологии, можно считать до некоторой степени обоснованным. 2-6 Выдающимися примерами вкладов такого рода являются концепции «народной души» (Volksseele), «национального характера» и «народной судьбы». Подобные концепции легко приходили в голову литераторам и приобретали в их работах дополнительный эмоциональный оттенок. Но если отбросить чувства и все философские видения, то «народная душа» предстанет как вместилище многих очень важных фактов. Идея «народной души» как чего-то реально существующего привлекла многих более поздних социологов, придерживающихся концепции коллективного сознания. Какую «позитивную» концепцию можно из этого вывести, показывает тот факт, что идею «народной души» мы находим даже у столь неромантического автора, как Конт.

Однако главное значение романтического движения для экономического анализа заключается в импульсе, который оно сообщило всем видам исторических исследований. Оно научило нас лучше понимать другие цивилизации, например мира средневековья, а также внеевропейских культурных миров. Это означало новые перспективы, более широкие горизонты, свежие проблемы и, самое главное, конец глупому презрению, которое проявляли вольтерьянцы и утилитаристы ко всему, что предшествовало «этому просвещенному веку».2-7Давайте рассмотрим наиболее важный случай, где безошибочно проявляется, по крайней мере на поверхности, влияние романтического течения («народная душа» и прочее), — это возникновение «исторической школы юриспруденции». Эта школа приобретает для нас дополнительное значение, поскольку она помогла создать аналогичное движение в экономической науке. 2-8 После освободительных войн национальное воодушевление вылилось во множество предложений, в той или иной степени нацеленных на объединение Германии. Среди них были предложения составить свод законов Германии. Одно из них, выдвинутое видным юристом Тибо, подверглось враждебной критике в памфлете Савиньи, привлекшем общенациональное внимание. 2-9 Аргументы Савиньи вышли далеко за пределы частного случая и сводятся к общей социологии права: правовые институты нации составляют часть ее жизни и являются выражением ее существования в целом, всей ее исторически определенной ситуации. Эти институты воплощают внутренние связи и нужды этой жизни, находящие в них более или менее адекватную формулировку; они подходят к ним, как кожа к человеческому телу; заменить их рационально изобретенным кодексом — все равно что содрать кожу с тела, чтобы заменить ее синтетическим изделием. Следовательно, возникает (именно это важно для нас) необходимость изучения права не с точки зрения нескольких рациональных принципов, а в рамках его воздействия на национальный дух и национальный характер. Отсюда вывод (прямо противоположный взглядам бентамистов), что научная юриспруденция должна руководствоваться единственным методом — историческим. 2-10 Такими, в нескольких словах, были кредо и программа исторической школы права. Благодаря использованию концепций народной души и национального характера, связь между исторической социологией права и специфически романтической философией проявляется наглядно, возможно слишком наглядно, поскольку здравый смысл говорит нам, что историческая школа права существовала бы даже в отсутствие романтизма. Это относится и к тем германским экономистам, которые, получив юридическое образование или обладая тем, что, согласно принятому позднее американскому термину, мы можем назвать склонностью к институционализму, несомненно испытали влияние исторической школы права.

b) Историография. Еще более спорным является вопрос, в какой степени идеям романтизма может быть приписан успех в развитии профессиональной историографии того периода. Романтические настроения действительно стимулировали интерес к историческим исследованиям и повысили восприимчивость общества к их результатам. Но отвечать на поставленный выше вопрос утвердительно, не имея на то более конкретных оснований, чем общее убеждение во всепроникающем влиянии романтизма, небезопасно. Однако мне представляется, что одно такое основание и в самом деле существует. Большое число историков того периода отстаивали интересы своей страны, политической системы или партии или сделали своей профессией выставление оценок — да, как школьный учитель ставит оценки в тетради своего ученика — описываемым ими людям и событиям в соответствии со своими собственными нравственными и культурными стандартами. 2-11 Однако возникло другое направление, призванное представлять факты в их истинном свете, представлять события такими, какими они могли бы рисоваться людям, испытавшим их на себе, сохранять колорит и дух времени и места. Эта «имманентная интерпретация» исторического процесса, несомненно, поднимает очень важные методологические проблемы, касающиеся сути интуитивного понимания отдельных лиц и цивилизаций. Для нас она особенно интересна ввиду близкого родства принципов этого направления с принципами Макса Вебера. Это направление ассоциируется главным образом с именем Леопольда фон Ранке. 2-12 Из французов указанные принципы поддерживал Огюстен Тьерри. Творчество этих и других авторов в научном аспекте нейтрально по отношению к романтизму, а в других аспектах даже враждебно ему. Но их уважение к самостоятельности каждой культуры и ее индивидуальному колориту родственно идеям романтизма, и мы не должны упускать это из виду.

В остальном, поскольку невозможно привести сведения об историографии данного периода в объеме, достаточном для создания правильного представления о ней, мы должны ограничиться кратким обзором тех ее черт, которые имеют наиболее непосредственное отношение к экономической науке. Во-первых, появились новые исторические материалы и новые стандарты критики. Именно в этот период историография окончательно вышла за пределы литературных источников и начала пользоваться систематически и в широком масштабе подлинными документами и информацией, которую хранили памятники, надписи, монеты и т. п. Клинопись (Гротефенд) и иероглифы (Шампольон) раскрыли свои секреты. Изучались методы работы с первоисточниками и была предпринята широкая публикация исторических материалов. Публикации Ecole des Chartes, English Rolls Series и Monumenta germaniae historica являются примерами целеустремленной и систематической деятельности, не имеющей аналогий в нашей области. Критика источников поднялась на новый уровень, благодаря чему, а также благодаря новым материалам стало возможным появление работ Нибура2-13 и Моммзена. Но упор на изучение оригинальных документов был общим явлением. Он составляет главное научное достоинство работ Мишле. Мы находим его также у авторов, которых мы, в первую очередь, делим не как ученых, например у политика Тьера. Мы находим его даже у создателей реалистического романа, например у братьев Гонкуров.

Во-вторых, историки проявили склонность к социологическому анализу, выигравшему от близости к фактам. Примерами могут послужить внимание Нибура к институтам и к вопросу о последствиях политических мер и реформ, а также интерес О. Тьерри к расовым факторам. Этот анализ вряд ли когда-либо поднимался до уровня явного теоретизирования, но очень часто подразумевал наличие некоторых социологических теорий, хотя излишне говорить, что последние не выигрывали от того, что не были соответствующим образом выражены. Более того, наблюдался значительно больший, чем раньше, интерес к экономическим явлениям как таковым. Этот интерес проявлялся даже там, где мы могли бы меньше всего его ожидать, а именно в области древней истории, 2-14 с одной стороны, и в «живописной» истории того периода — с другой. «История Англии» лорда Маколея (Macaulay. History of England. 1848-1861) превосходно иллюстрирует то, что я подразумеваю под «живописной» историей: историю, сосредоточенную на красочных военных и политических событиях и повествующую о них только с точки зрения их эмоционального воздействия. Но у Маколея имеются главы, описывающие экономические и социальные условия, которые являются эффектными картинами, но совершенно другого рода. Аналогичное утверждение справедливо для книги Л. А. Тьера «История Французской революции» (Thiers L. A. History of the French Revolution (1-е франц. изд. — 1823-1827; англ. пер. — 1853).

В-третьих, существовала литература, представлявшая ценность не только как достижение на данном этапе, но еще в большей степени как база для дальнейшего развития; она может быть охарактеризована как продукт чисто научного крыла исторической школы права или институционалистского крыла историков. Я проиллюстрирую эту группу именами четырех знаменитых людей, чьи исследования, несмотря на большие различия между ними, подпадают под эту рассматриваемую нами категорию. Маурер2-15 был ведущим, хотя и не бесспорным авторитетом в области социальной организации средневековой Германии, влияние его теорий широко распространилось на весь XIX в. и не угасло даже после того, как они устарели. Знаменитая книга Фюстеля де Куланжа, ставшая популярной среди образованных людей (но не вошедшая, насколько мне известно, в круг чтения экономистов), содержит научный материал, сгруппированный вокруг теории, суть которой заключается в том, что наиболее важным фактором формирования юридических и политических институтов любого общества является религия; эта теория вследствие тесной корреляции между различными областями национальной жизни никогда не будет опровергнута фактами, будь она даже ошибочной или неадекватной. 2-16 Лидерство сэра Генри Мейна (1822-1888) относится к следующему периоду, но произведение, принесшее ему славу, создано в период, рассматриваемый нами здесь. Оно представляет собой чрезвычайно поучительный образец теоретизирования с точки зрения историка. 2-17 И наконец, следует упомянуть историко-этнологический труд И. Я. Бахофена, 2-18 хотя его влияние также проявилось только в следующем периоде.

Наконец, в-четвертых, следует упомянуть Kulturgeschichte, 2-19 которая, не будучи новым явлением, утвердилась как признанная специальность. Совершенно очевидно, что она относится к нашей теме. Историки культуры могут создавать огромные фрески или писать миниатюры. В сноске приведены имена двух выдающихся мастеров обеих форм: это Буркхардт и Риль. 2-20