4. Эволюционизм

Общественные явления составляют уникальный процесс, протекающий в историческом времени, и наиболее очевидной их характеристикой является непрестанное и необратимое изменение. Если мы понимаем под эволюционизмом не более чем признание этого факта, то все рассуждения об общественных явлениях должны либо носить эволюционный характер сами по себе, либо рассматривать их эволюцию. Однако в нашей книге эволюционизм означает нечто большее. Можно признавать данный факт, не делая из него точки опоры для своей доктрины и ведущего принципа своего метода. Утилитаристская система может послужить иллюстрацией к сказанному. В ответ на вопрос, известно ли ему, что происходят социальные изменения, Джеймс Милль улыбнулся бы и составил весьма невысокое мнение об умственных способностях спрашивающего. И все же различные придуманные им системы (в экономической, политической и психологической теории) не были эволюционными в том смысле, что его мысль в любой из этих областей не была нацелена на эволюционные изменения. А для нас именно это будет служить критерием эволюционизма как в философии (включая и чисто метафизическую спекуляцию), так и в любой «научной области». Эволюционизм в этом смысле утвердился в течение XVIII в., но достиг и миновал свою высшую отметку в XIX в.

Обращу внимание читателя на искажающий фактор, влияние которого даст о себе знать многими способами и не только в данном разделе. Сама по себе концепция эволюции совершенно свободна от каких-либо ценностных суждений, если речь не идет о точно определенных стандартах. 4-1 Мы просто признаем, что люди будут характеризовать изменение как прогресс, если оно им нравится, и как регресс или вырождение, если оно им не нравится. Но в XVIII в. эволюция наивно отождествлялась с прогрессом (движением к господству разума), т. е. этот термин по определению подразумевал ценностное суждение. Эта наивная ассоциация идей просуществовала вплоть до конца XIX в., хотя с течением времени признаки ее постепенного отмирания обнаружились в серьезных исследованиях. Буржуа, чье дело процветало и классовое положение укреплялось, верил в «прогресс» определенных типов. Буржуа, а также литераторы, выражающие буржуазные взгляды, демонстрировали прискорбную склонность связывать эту веру в определенный набор желательных изменений с некоторыми неотвратимыми силами, управляющими цивилизациями или даже всей вселенной. Но мы не должны касаться подобного инфантилизма, каким бы важным он ни был для характеристики Zeitgeist.

Для ясности и в качестве иллюстрации будет полезно различать пять отдельных (хотя часто накладывающихся друг на друга) типов эволюционистской мысли, занимающих заметное место в интеллектуальной панораме как этого, так и следующего периода. Сказанное ниже относится к обоим периодам, хотя примеры взяты только из рассматриваемого нами сейчас.

а) Эволюционизм философов. Выдающимся примером является Гегель. Принеся извинения за дерзость, я поставлю следующий вопрос, имеющий отношение к задачам этой книги. Давайте выдвинем в качестве предварительного условия существование некоторой метафизической сущности (неважно, как мы ее назовем), которая является высшей и абсолютной реальностью, и таким образом поставим себя на точку зрения ультраидеалистической философии. 4-2 Давайте в то же время и в том же смысле определим ту же реальность как совокупность всех действующих и потенциальных фактов наблюдения. Как это возможно сделать? Это возможно тогда, когда в наблюдаемых фактах мы видим знаки, так сказать, руны, воплощающие проявления этой сущности4-3 во многом так же, как если бы мы приняли откровенный пантеизм в обычном смысле этого слова. Теперь предположим, что эта сущность испытывает имманентную эволюцию, описываемую в виде логического процесса, в котором участвуют тезисы, антитезисы и синтезы. 4-4 То же самое происходит с наблюдаемой реальностью. Это такая вещь, которая всегда близка одному уму и чужда другому. Переходим к определению и комментарию. Определение: расуждения, исходящие из концепции метафизической сущности, которая, разворачивая свое собственное содержание, производит ряд изменений в эмпирической реальности, мы называем эманатистской (emanatist). Комментарий: читатель должен заметить, что от гегелевской концепции эволюции кое-что остается, даже если сбросить ее метафизические одеяния, а именно идея, если не открытие, что реальность, которая нам известна по опыту, может быть сама по себе эволюционным процессом, развивающимся на основе внутренней необходимости, а не группой явлений, стремящихся к определенному состоянию или уровню так, что по аналогии с ньютоновской небесной механикой для их перемещения в другое состояние или на другой уровень необходимо наличие внешнего фактора (или, по крайней мере, отдельного фактора). Эта идея, если она справедлива, разумеется, крайне важна. Применительно к философии она делает возможным переход, например, от гегельянства в первоначальном понимании к тому, что можно назвать гегельянским материализмом, который и осуществили многие так называемые младогегельянцы. Применительно к социологии это предполагает новый подход к фактам общественных изменений.

Прежде чем пойти дальше, мы можем отметить два других метода, с помощью которых философы иногда ухитрялись придать своим философиям эволюционный уклон. Идея «прогресса» носилась в воздухе, а подобно другим людям философам нравилось быть современными. Агностик или материалист, особенно квазипопулярного типа, готов был заменить сущности, выброшенные за ненадобностью, интеллектуальным прогрессом, т. е. он был готов заимствовать из источника, который будет охарактеризован ниже (§ 4d), как эволюционизм Кондорсе—Конта; в других случаях он был готов использовать биологический эволюционизм (§ 4е) для решения философских задач. Что бы мы ни думали о подобной философии, на ее основе возникла популярная литература.

b) Марксистский эволюционизм. Я только что упомянул о возможных последствиях для социологии, которые может таить в себе философия Гегеля, лишенная мистицизма. Это предполагает что Гегель оказал на Маркса более чем фразеологическое влияние. 4-5 Если тем не менее мы утверждаем самостоятельность созданной Марксом так называемой материалистической интерпретации истории относительно гегельянства и если мы вносим ее в список как отдельный тип эволюционизма, то мы руководствуемся двумя соображениями. Во-первых, теория исторического процесса была разработана Марксом независимо от связи между философскими воззрениями Маркса и Гегеля. Нам известно, 4-6 что его анализ начался с критики распространенной (и, по всей видимости, бессмертной) ошибки, заключающейся в том, что поведение, создающее историю, определяется идеями (или «прогрессом человеческого сознания») и что эти идеи в свою очередь внедряются в действующих лиц посредством чисто интеллектуальных процессов. Начать с этой критики — весьма разумный и позитивный метод, но он не имеет ничего общего с гегелевской спекуляцией. Во-вторых, теория истории, созданная Марксом, является по своей природе рабочей гипотезой. Она совместима с любой философией или кредо и, следовательно, не должна быть связана с какой-либо конкретной философией; ни гегельянство, ни материализм не являются необходимым или достаточным условием для нее. 4-7 Остается любовь Маркса к фразеологии Гегеля, а также любовь его, равно как и большинства (хотя и не всех) марксистов, ко всему, что звучит антирелигиозно.

Научное достижение, заключенное в данной гипотезе, и его ограничения могут быть лучше всего выражены посредством краткого и решительного изложения основных моментов. 1) Все культурные проявления «гражданского общества» (если пользоваться термином XVIII в.) в конечном счете являются функциями его классовой структуры. 4-8 2) Классовая структура общества в конечном счете и главным образом определяется производственными отношениями (Produktionsverhaltnisse), т. е. положение одного человека или группы в классовой структуре общества определяется главным образом его или ее положением в производственном процессе. 3) Общественный процесс производства обнаруживает имманентную эволюцию (тенденцию изменить свои собственные экономические, а следовательно, также и социальные данные). К этому мы добавим главные моменты теории общественных классов Маркса, логически отделимые от пунктов (1)-(3), определяющих экономическую интерпретацию истории, но образующие часть ее внутри марксистской схемы. 1') Классовая структура капиталистического общества может быть сведена к двум классам: к буржуазному классу, владеющему физическими средствами производства, и к пролетарскому классу, ими не владеющему; эти средства производства являются «капиталом», если находятся в собственности нанимателя, но они не были бы «капиталом», если бы находились в собственности рабочих, которые ими пользуются. 2') В силу положения этих классов в производственном процессе их интересы неизбежно являются антагонистическими. 3') Вытекающая отсюда классовая борьба или классовая война (Klassenkampf) создает механизмы (экономический и политический), в которых проявляется тенденция экономической эволюции изменять (революционизировать) каждый общественный строй и все существующие формы цивилизации общества в любой период. Вышеизложенное можно кратко выразить тремя лозунгами: политика, политические взгляды, искусство, наука, религиозные и другие убеждения или произведения — все это надстройка (Uberbau) над экономическим базисом4-9 ; историческая эволюция приводится в движение экономической эволюцией; история есть история классовых битв. 4-10

Я представил социальный эволюционизм Маркса настолько адекватно, насколько это возможно сделать в двух словах. Это научное достижение первостепенной важности, 4-11 хотя оно состоит из весьма неравноценных элементов или, скорее, из элементов, в разной степени подвергшихся очевидным идеологическим искажениям. Наименьшую ценность для любой, кроме агитационной, цели представляет теория общественных классов, которую Маркс связывал со своей экономической интерпретацией истории: двухклассовая схема почти ничего не дает для серьезного анализа; придание исключительного значения классовому антагонизму также явно ошибочно (и столь же идеологично), как и исключительный упор на классовой гармонии в духе Кэри—Бастиа (см. ниже, глава 4); тезис о том, что эволюция форм общественного строя приводится в движение механизмом, который может быть охарактеризован исключительно в терминах борьбы между этими двумя классами, является упрощением, игнорирующим суть действительно работающих механизмов. Однако следует оговориться: если мы возьмем у Маркса идеологически деформированное определение классов и классовых антагонизмов и если в результате мы получим неудовлетворительное определение политических механизмов, мы тем не менее получим нечто очень ценное — совершенно адекватную идею важности феномена классов. Если бы в этой области существовало нечто подобное неискаженному исследованию, то предположения Маркса уже давно привели бы к созданию удовлетворительной теории классов.

Однако экономическая интерпретация истории — это другое дело. Если мы сведем ее к рабочей гипотезе и тщательно сформулируем, отбросив философские амбиции, содержащиеся в выражениях «материализм» или «исторический детерминизм», то получим мощное аналитическое достижение. Тогда пункты (1) и (3) могут быть защищены от возражений, в большинстве своем основанных на недопонимании. 4-12 Пункт (2) менее надежен: он справедлив для некоторых исторических этапов и совсем не действует на других. 4-13 По-видимому, Маркс не принял эту проблему всерьез. Но существовала другая проблема, решению которой он посвятил всю свою гигантскую энергию до конца жизни. Очевидно, что огромное сооружение, стоящее на фундаменте экономической интерпретации истории, осталось бы незаконченным без полного анализа имманентной эволюции экономического сектора, на которой должна была покоиться эволюция человеческой цивилизации в целом. Следовательно, для него экономическая интерпретация истории была в большей степени программой исследования, чем научным достижением, которое должно быть оценено само по себе.

Мы достигли точки первостепенной важности для правильного понимания произведений Маркса. С одной стороны, теперь мы можем ясно представить его унитарную социологию, единственную значительную всеохватывающую систему со времени утилитаризма: мы видели, как и почему он соединил в однородное целое все ветви социологии и экономической науки, — отважное предприятие, которое могло бы поразить современного ученика еще сильнее, чем оно поразило Энгельса, стоявшего слишком близко к мастерской. С другой стороны, теперь мы видим марксистскую экономическую теорию в истинном свете. Ее индивидуальные черты или некоторые из них будут отмечены и оценены в соответствующих местах. А сейчас я только хочу подчеркнуть величие замысла и тот факт, что марксистский анализ является единственной по-настоящему эволюционной экономической теорией, созданной в тот период. 4-14 Его допущения и его методы вызывают серьезные возражения, хотя отчасти это объясняется незаконченностью работы. Но великое видение имманентной эволюции экономического процесса (которая, действуя каким-то образом через накопление, как-то разрушает капиталистическую экономику и общество эпохи свободной конкуренции и создает нетерпимую ситуацию в обществе, которая каким-то образом порождает другой тип общественного строя) устояло перед самой мощной враждебной критикой. Именно этот факт, и только он, дает Марксу право на величие как экономиста-аналитика. То, что он был больше, чем экономист-аналитик, было показано в данном разделе и не требует повторного объяснения.

[Обсуждение взглядов Маркса и Шумпетера, касающихся тем, охватывемых в данном разделе, см. в: Taylor О. Н. Schumpeter and Marx : Imperialism and Social Classes in the Schumpeterian System// Quarterly Journal of Ecomomics. 1951. Nov. Это статья-рецензия на работу Шумпетера (Schumpeter. Imperialism and Social Classes). Пе ревод на английский язык издан с введением Пола М. Суизи, 1951.]

с) Эволюционизм историков. Простая озабоченность проблемами описания событий вечно изменяющегося мира не означает эволюционизма в том смысле, в каком он рассматривается в данном параграфе. Следовательно, профессиональные историки не являются эволюционистами по профессии. Они становятся эволюционистами (определенного типа), только когда пытаются расположить состояния общества (экономические, политические, культурные или общие) в последовательности, которая считается необходимой в том смысле, что каждое такое состояние является необходимым и достаточным условием возникновения следующего. Самый старый и наиболее примитивный способ добиться этого — сформулировать типичные стадии, через которые должна пройти экономика. В тот период данный метод был представлен Фридрихом Листом, чья схема (охота, сельское хозяйство, сельское хозяйство плюс обрабатывающая промышленность, сельское хозяйство и обрабатывающая промышленность плюс торговля) подверглась заслуженной критике Карла Книса: 4-15 мы должны были бы отложить в сторону эту схему как совершенно бесполезную, если бы не возможность ее использования (и она была использована Листом) как простого средства изложения с целью внушить новичкам (или публике), что экономическая политика должна иметь дело с изменяющимися экономическими структурами и, следовательно, не может состоять из набора неизменных рецептов. Другим примером служит схема Бруно Гильдебранда: обменная экономика, денежная экономика, кредитная экономика. Более в данной категории назвать нечего (чем лучше историк, тем с большей неприязнью он относится к подобным конструкциям), за исключением того, что смутная вера в эволюционные последовательности, такие как исторические последовательности, аналогичные молодости, зрелости и старости человека, нередко присутствовала в исторических трудах того периода. Экономистом и историком экономики, увлекавшимся подобным подходом, не будучи при этом сбитым им с толку, насколько я понимаю, был В. Рошер. 4-16 Стоит отметить, что эта вера в «законы экономической истории» составляет одно из главных различий между его методологией и методологией Шмоллера, у которого тем не менее была своя последовательность этапов: деревенская экономика, городская экономика, территориальная экономика и национальная экономика.

d) Интеллектуалистский эволюционизм Кондорсе и Конта. Кондорсе4-17 больше, чем любой другой автор, сделал для разработки теории социальной эволюции, тесно связанной с идеями Просвещения и присутствовавшей, явно и неявно, в работах всех приверженцев разума (la raison). Назовем это «интеллектуалист-ским эволюционизмом». Такова наиболее простая формулировка. Если свести это направление к его основному содержанию, оно будет выглядеть так: человеческий разум, заданная сила, ведет непрестанную победоносную войну с физической средой обитания человека и на любом этапе с верованиями или привычными представлениями, приобретенными человечеством на предыдущих этапах своей истории. Эта непрестанная борьба обеспечивает, с одной стороны, безгранично растущие возможности более глубокого проникновения в истинные законы природы, а следовательно, более совершенный технологический контроль над силами природы, а с другой стороны, безгранично возрастающую свободу от ошибочных и антиобщественных убеждений и наклонностей: совершенствуясь, человеческий интеллект совершенствует человеческую природу в целом, а следовательно, человеческие институты без установимых пределов. Поскольку возможно, что сознание многих читателей пропитано идеями данной теории, и даже вероятно, что они принимают этот «прогресс человеческого ума» как нечто само собой разумеющееся, то нам лучше убедиться в правильном понимании выдвигаемых против нее возражений: данная теория несостоятельна, поскольку в качестве постулата провозглашает то, что требует объяснения. Изменения (адаптивные и, возможно, также автономные) в убеждениях, в объеме накопленных знаний и техники, в привычках мышления несомненно исторически связаны с другими проявлениями социальной эволюции. Но они по меньшей мере обусловлены фактами изменения социальной структуры, это же относится и к их способам действия (modi operandi). Если, скажем, объяснить современный позитивизм или современный самолет прогрессом человеческого ума, то очевидно, что подобное утверждение мало что объяснит. В действительности никакого объяснения и нет: мы просто переименовали проблему. Если, чтобы исправить положение, мы сошлемся на возможности совершенствования человеческого ума, то и в этом случае ничего не объясним: мы только постулируем решение. Если, признавая это, мы введем дополнительные объясняющие факты, например биологические, то мы снимаемся с якоря интеллектуалистского эволюционизма.

Несмотря на явную неадекватность, эта теория выжила в либеральных или прогрессивных кругах, продолжавших следовать традиции Просвещения. Лекки и Бокль, как бы ни различалась их аргументация, могут служить примером таких либералов. Однако для нас особый интерес представляет позиция Конта. Его схема, или «закон» трех стадий, согласно которому цивилизация развивается, начиная с религиозной или магической стадии до метафизической, а затем до научной, явно исходит из идей Просвещения; по сути эта схема не отличается от теории Кондорсе. Более того, она не только невероятно узка, но также, в терминах самого Конта, спекулятивна и ненаучна: в ходе исследования, продиктованного «позитивной» программой Конта, немедленно обнаружилось бы наличие факторов и механизмов, которые не могут быть сведены к одному фактору, заключенному в его «законе». Однако заметьте, что при поверхностном рассмотрении закон кажется легко проверяемым: рациональная научная процедура (хотя не в политике) является на деле одной из черт, характерных для нашего времени, а магия свойственна примитивному сознанию; вопрос только в том, насколько это важно и насколько корреляция допускает каузальную интерпретацию.

Существует еще один достойный упоминания вопрос. Религиозные, метафизические и научные позиции, несомненно, являются общественными, а не чисто индивидуальными явлениями. Следовательно, можно сказать, что стадии Конта являются стадиями развития коллективного или группового сознания. Конт принял эту концепцию гораздо определеннее, чем Кондорсе, и кое-что сделал для ее развития. Разумеется, глубокая пропасть отделяет его коллективное сознание от народной души романтиков. Однако с точки зрения инструментов анализа то и другое во многом сводится к одному и тому же; и то и другое повлияло на творчество более поздних социологов и социальных психологов.

е) Дарвинистский эволюцонизм. Это единственный тип биологического эволюционизма, который следует здесь отметить. Влияние Ламарка было в большой степени, хотя и не полностью, вытеснено влиянием Дарвина (который, однако, проявил благородство, ссылаясь на работы Ламарка). Что касается Менделя, то, несмотря на публикацию его трех законов в 1866 г., он не оказал никакого влияния. 4-18 «Исторический обзор» (Historical Sketch), добавленный Дарвином к третьему и последнему изданиям «Происхождения видов» (Origin of Species), поведает читателю завораживающую историю о постепенном возникновении великих идей, поэтому нет нужды говорить что-либо по этому вопросу здесь. 4-19 Однако необходимо прокомментировать общественное значение книги и ее роль в развитии общественных наук. 4-20

Прежде всего, «Происхождение видов» и «Происхождение человека» — это одно из самых больших и ярких цветовых пятен в нашей картине духа времени того периода. Их долговременная важность в ряду космических концепций человечества сравнима с важностью гелиоцентрической системы. Эти книги читались и страстно обсуждались широкой публикой, они стали новой обстановкой в духовном доме буржуазии, хотя, кажется, в большинстве случаев эта новая мебель не вытеснила метафизическую обстановку, которая продолжала стоять, но заняла только пустовавшее до этого пространство. Ни одна книга не властна сформировать или опрокинуть наши фундаментальные убеждения и позиции; в частности, я не думаю, что вера какого-нибудь культурного человека была разрушена под влиянием чтения Дарвина, при условии, что данное лицо изначально обладало какой-либо верой. 4-21

Во-вторых, какое бы малое или большое значение мы ни придавали каузальной роли дарвинизма, его симптоматическая важность несомненна. Он достиг успеха именно тогда, когда это должно было произойти согласно марксистской теории интеллектуальных надстроек. Это было только одно течение в более широкой реке, как показывают независимо проведенные, но аналогичные работы в области геологии. 4-22 Эта была та же река, в которую вливались типы эволюционизма, которые мы обсуждали выше. Но во всех других отношениях они были логически независимы как от дарвинизма, так и от любой другой биологической теории: это очень важно понять, чтобы избежать смешения, угрожающего нашему пониманию интеллектуальной истории того периода. Маркс мог испытывать удовлетворение при возникновении дарвинистского эволюционизма. Но его собственный эволюционизм не имел с дарвинистским ничего общего, и ни один из этих видов эволюционизма не оказывал поддержку другому.

В-третьих, дарвинизм на деле или на словах позднее проник в социологию и экономическую науку. Мы коснемся этого в нашем обзоре интеллектуальной панорамы следующего периода (часть IV, глава 3). Что касается рассматриваемого периода, то я не могу обнаружить в нем значительного влияния дарвинизма на общественные науки, разве что только на общие привычные представления. 4-23 И Дарвин, и Спенсер внесли свой вклад в психологию, а последний сразу же проявил стремление применить идеи первого в области социологии. В заключение я хочу прокомментировать замечание Дарвина о том, что он вдохновился теорией народонаселения Мальтуса. Рискованно не соглашаться с утверждением человека о его собственных мыслительных процессах. Совершенно незначительные события или поданная кем-то мысль способны вызвать определенный ход рассуждений. Сам Дарвин не включил работу Мальтуса в упомянутый выше исторический обзор {Darwin Ch. Historical Sketch), хотя ссылался на нее во введении; а простое утверждение, что особей каждого вида рождается больше, чем может выжить (что вряд ли можно назвать мальтузианством), само по себе не больше чем банальность. Боюсь, что услуга, оказанная экономической наукой эволюции дарвинистской доктрины, сродни услуге, оказанной Древнему Риму знаменитыми гусями.