5. Психология и логика

Наиболее интересными результатами, полученными в тот период в области психологии, являются те, что предвосхищают или, по крайней мере, предвещают достижения последующего периода. Я имею в виду работы по анатомии мозга П. Ж. Кабаниса, Ф. И. Галля (чьи произведения содержат первую теорию рефлексов), сэра Чарлза Белла и П. П. Брока; физиологическую или экспериментальную психологию Тетана и Бонне, позднее продолженную со значительно большим успехом Йоганнесом П. Мюллером, Э. Г. Вебером, Р. X. Лотце, Г. Т. Фехнером; а также Клода Бернара; 5-1 кроме того, если вообще стоит включать Volkerpsychologie (этнопсихологию) в психологию, отметим работу Ф. Т. Вайца, упомянутого в параграфе «Энвиронментализм». Далее, если мы включим философские работы о коллективном сознании и если мы решим назвать их предвестниками современной социальной психологии, то мы должны добавить имена, с одной стороны, Конта, а с другой — Гердера и многих других «романтиков».

[а) Ассоциативная и эволюционистская психология]. Более непосредственное отношение к проблеме психологического основания для экономического анализа (если вообще требуется такое основание) имеют психологические работы Гербарта (1776-1841) и Бенеке (1798-1854). 5-2 Первый разработал простой концептуальный аппарат для анализа психических явлений, как они даны в интроспективном наблюдении, не прибегая к физиологии. Экономисты могли бы кое-что почерпнуть у него, хотя это больше касается его методов, чем результатов. За исключением нескольких ничего не значащих цитат, я не смог найти примеров, доказывающих, что его психология или общая философия оказали какое-либо влияние на профессиональную работу экономистов. Не уверен, можно ли то же самое утверждать в отношении психологической теории того периода, являющейся наиболее важной с точки зрения истории экономической науки, — ассоциативной психологии Гартли. Эта теория к тому времени должна была устареть, но интерес к ней возродился в результате выхода нового издания труда Гартли (1791 г.), основные идеи которого были заново и с блеском изложены нашим коллегой Джеймсом Миллем: 5-3 сознание — чистый лист, как учит Локк, психическая жизнь — механическая система ассоциаций. Даже Дж. С. Милль не смог удовольствоваться этим, а А. Бейн сочетал это учение с элементами дарвинизма и элементами, взятыми у немецких психологов-физиологов; в результате получилось нечто весьма далекое от ортодоксальной ассоциативной психологии. Но перед нами встает вопрос: поскольку ортодоксальная ассоциативная психология была частью бентамистской ортодоксии, то не должны ли мы ожидать, что она повлияла на экономическую теорию бентамистов, являвшуюся другой частью той же ортодоксии? Конечно, мы должны этого ожидать, но мы будем разочарованы. Данный случай очень хорошо иллюстрирует характер соотношения между системой и ее частями. Ассоциативная психология хорошо сочетается с утилитаристской философией или утилитаристской теорией этики или поведения вообще и в этом дополняет их. Но если мы рассмотрим небольшой трактат Джеймса Милля по экономической теории, то найдем, что его утверждения полностью независимы от ассоциативной психологии и совместимы с любой другой: будучи провинцией бентамистской империи, экономическая теория утилитаристов была самоуправляемой и могла бы жить столь же хорошо, отделившись от империи. Это подтверждает вывод, к которому мы уже приходили при рассмотрении других вопросов. 5-4

Осталось еще упомянуть эволюционистскую психологию. Как уже указывалось, и Дарвин, и Спенсер рассматривали проблему приобретения человеческим разумом каждой «умственной способности»: они попытались построить генетические теории «инстинктов», эмоций, любопытства, памяти, внимания, убеждений, нравственного чувства, социальных добродетелей и т. п. Следует отметить, что подобные попытки не относятся к психологии как таковой; например, анализ такой способности, как «память», — это одно, а гипотеза о том, как мы приобрели эту способность, — другое. Однако рассмотрение генезиса может дать импульс развитию истинно психологических теорий, и понятно, что влияние учения Дарвина начало вскоре утверждаться в профессиональной психологии. Тем не менее экономисты не примкнули к этому направлению исследований, хотя оно несомненно касается проблем экономического поведения и его гибкости, скажем, при социалистическом строе. Об этом стоит поразмышлять!

[b) Логика, эпистемология и смежные области]. В этих областях5-5 следует отметить существенный прогресс как в отношении философских принципов (логика Канта и Гегеля не является логикой в специальном смысле, хотя имеет к ней отношение в нескольких вопросах), так и в отношении формальных и практических разработок (Лотце, Де Морган). С нашей точки зрения, важно упомянуть работу одного ученого, занимающего ключевую позицию в истории областей науки, находящихся в пределах нашего видения. Это Ричард Уэйтли, 5-6 архиепископ англиканской церкви в Дублине. Для создания картины духа времени рассматриваемого периода большое значение имеет стремление другой ключевой фигуры осуществить желание, которое впоследствии возникало вновь и вновь (в наше время у Дж. Дьюи): приблизить логику к реальным научным методам. Речь идет о книге У. Хьюэлла (Whewell. History of the Inductive Sciences. 1837). 5-7 Программа современной эмпиристской логики (в изложении венских позитивистов, таких как Карнап, Франк, Рихард фон Мизес, Шлик) заключается в том, чтобы дать анализ процедуры научного исследования и отбросить все остальное, в особенности все «метафизическое», как не только не относящееся к делу, но и бессмысленное. Хьюэлл, конечно, был субъективно далек как от этой программы, так и от концептуальных построений, в которых она воплощается. Но объективно его книга, благодаря оказанному ею влиянию на «Логику» Милля, является вехой на длинной дороге, ведущей к логическому позитивизму.

[с) Логика Дж. С. Милля]. Сделанные выше краткие замечания служат преамбулой к обсуждению работы, которая интересует нас прежде всего. С нашей точки зрения, «Логика» Дж. С. Милля должна занимать почетное место не только потому, что мы считаем этого автора «своим», не только потому, что мы, экономисты, скорее обратимся к этому произведению, чем к любому методологическому трактату того времени, но также и потому, что эта книга была одной из великих книг века, представляла собой один из ведущих компонентов его Zeitgeist и оказала на широкую читающую публику такое влияние, какого не оказало ни одно произведение по логике. Будучи менее ярким цветовым пятном в нашей картине, чем «Происхождение видов», эта книга едва ли является менее обязательной для рассмотрения, хотя, оглядываясь на предшествующую историческую последовательность достижений и идей, повлиявшую на современную ситуацию в соответствующих областях, мы видим, что «Логика» уступала по воздействию «Происхождению видов», и хотя книга Милля5-8 мертва в том смысле, в каком книга Дарвина продолжает жить.

Лучший способ объяснить экономистам суть работы Милля — это указать на фамильное сходство, существовавшее между «Логикой» и «Основами политической экономии», которые будут полно обсуждены в соответствующем месте (см. ниже, глава 5). С восхитительной скромностью Милль отрицал в обоих случаях какую-либо претензию на то, чтобы «дать миру новую теорию умственных процессов» или экономических процессов (см. предисловия к первым изданиям обеих книг). И в том и в другом случае его целью являлась координация существующих знаний, их развитие и, как он выражался, «развязывание узлов» (в существующих связях). Ни в одном случае ему не удалось полностью добиться этого, но он проделал огромную полезную работу, которая, возможно, была еще полезнее для будущего исследователя, поскольку не скрывала стимулирующие противоречия в доктрине.

Обе работы, выполненные на одинаковом уровне, в одинаковой степени обнаруживают интеллектуальную высоту и, скажем так, «моральные» качества их автора. В пределах своего понимания он был необычайно честен и полон решимости открыть двери своего разума идеям самого разного происхождения; например, в «Логике» он зашел так далеко, что воздал весьма заслуженную похвалу (посредством цитаты из Кондорсе) достижениям ученых схоластов. Его можно назвать в какой-то мере «приземленным»: хотя его ум не был «практическим» во всех смыслах слова, Милль всегда был «практичным» и даже прагматичным в постановке задач; его прежде всего привлекал практический и полезный результат. В «Логике» его практической задачей было проанализировать научные методы с целью, во-первых, проверить их корректность («в области оценки фактов») и, во-вторых, выработать правила, которое смогут вдохновить или направить исследование. Это весьма затрудняет характеристику его основной точки зрения или точек зрения в терминах современной «эмпиристской» и «позитивистской» логики, поскольку проблемы и методы, характерные для последней и являющиеся дискуссионными (особенно в Grundlagenforschung — фундаментальных исследованиях основ математики), были за пределами его видения и интересов. (Ввиду этого несправедливо критиковать с современной точки зрения его случайные высказывания, которые кажутся имеющими отношение к современным дискуссиям.) Но эта в первую очередь практическая задача «Логики» также затрудняет характеристику основных взглядов Милля в понятиях предшествовавшей ему философии. Он едва ли осознал значение кантианской революции. В общих чертах можно сказать, что его философия уходит корнями в английский эмпиризм в традициях Локка—Юма и, в частности, его взгляды сформировались под влиянием ассоциативной психологии. Но я полагаю, хотя не могу здесь доказать свою правоту, что эти утверждения не являются абсолютно правильными. В любом случае Милль не был ни узким эмпириком, ни узким ассоциативистом: ассоциативная психология Гартли получила и в «Логике» свою долю критики, особенно в ее стратегически важном фрагменте в книге VI.

Цель, поставленная в книге, делает ее почти дополнением работы Хьюэлла, которой она действительно многим обязана. Выразим это следующим образом: «Логика» Милля является главным образом теорией научного знания (вывода), она более теоретична по сравнению с книгой Хьюэлла и в еще большей степени по сравнению с любым трактатом, посвященным любой отдельной науке; но книга Милля является практической по сравнению с любым трактатом, посвященным чистой логике или чистой эпистемологии (которые для Милля были во многом одним и тем же). Что касается основ логики, то Милль во многом опирался на Р. Уэйтли даже там, где расходился с ним во взглядах. 5-9

Будучи осторожным и уклончивым по отношению к некоторым вопросам, касающимся философских основ, и скромным в оценке своего личного вклада, в одном аспекте Милль все же не был ни осторожным, ни скромным; точно так же, как и в своей «Политической экономии», он поразительно наивным образом претендовал на совершенно невозможную степень законченности полученных им результатов. Кажется, будто он говорит нам: я собрал и систематизировал лучшие идеи этого просвещенного века, принципы или провозглашенные, или подтвержденные его лучшими мыслителями. Чего же еще желать? В своей логике он проявил такую же самонадеянность и поучительный тон, как и в экономике. Книга I «Имена и предложения» (включая разделы о классификации и определении), где имеются пассажи, близкие к современной «семантике», и книга II «Умозаключение» (силлогизмы, дедуктивные науки, которые Милль считает в действительности индуктивными, поскольку их предпосылки выводятся с помощью индукции из опыта) охватывают область, в которой Милль чувствовал себя уверенно: поскольку он едва ли когда-либо заглядывал глубже поверхности, то на его пути не возникало никаких серьезных препятствий. Иначе он чувствовал себя в области, охватываемой книгой III «Индукция» (или обобщении на основании опыта; это суть научного метода и суть всего труда Милля). Она содержит аксиому единообразия порядка природы, его теорию правильной индукции, выведенную из этого порядка, его философию причинности, его знаменитые «четыре метода» (сходства, различия, остатков, сопутствующих изменений); повествование частично искажено ошибками в рассуждениях и изложении материала, которые можно объяснить лишь одним: даже несмотря на то, что иследования глубоко захватили Милля, он, как всегда, писал в спешке. Но именно поэтому в нескольких пунктах можно существенно исправить аргументацию автора, не нанося ущерба его основным позициям. В целом не может быть никакого сомнения, что книга III является одним из великих вкладов в теорию научного познания. Многие интересные моменты во вспомогательных по преимуществу книгах IV и V следует опустить, но книга VI «О логике нравственных [общественных] наук» имеет для нас первостепенное значение. Ее следует внимательно прочесть вместе с более ранним (доконтистским) эссе Милля о методе экономической науки (1836), включенным в сборник Some Unsettled Questions of Political Economy.

Чтобы отдать справедливость этой методологии общественных наук, нужно помнить две вещи. Во-первых, в книге VI многое может вызвать возражения, что является неизбежным следствием более существенных недостатков общей эпистемологии Милля. Но это не слишком вредит его аргументации. Таким образом, распространение им методов естественных наук на общественные, включая концепцию научного закона и причинности, далеко не так неприемлемо, как можно было бы подумать, поскольку он так радикально «разбавил» причинность естественных наук, что распространение их законов на общественные науки стало практически безобидным: его «натурализм» был беззубым. Во-вторых, мы не должны забывать, что популярность и значимость труда Милля привели к широкому распространению его взглядов, поэтому все, что кажется избитыми истинами (подобно цитатам из «Гамлета»), звучит так именно благодаря его достижениям.

С учетом вышесказанного остается только восхищаться. В непрерывном сражении с Контом Милль с триумфом отстоял существующие методы экономистов, в то же время уступая там, где следовало уступить, и впитывая все, что следовало впитать. Стандартным методом экономической науки он называл «конкретно дедуктивный метод», дополненный «обратно дедуктивным, или историческим, методом» при исследовании исторических изменений общественного строя в целом. Будь это должным образом оценено, можно было бы впоследствии избежать споров экономистов по поводу индукции и дедукции. «Чисто теоретический» набор проблем Милль предлагал решать «абстрактным, или геометрическим, методом»; ошибочное прямое применение этого метода к решению практических проблем он подверг уничтожающей5-10 критике. «Эмпирическим законам», тонко разделенным на «единообразия сосуществования и единообразия последовательности», отведено место, которое не может вызвать у нас больших возражений. Невозможность выработки практических максим универсального применения была так же полно признана Миллем, как и необходимость изучения человеческого поведения во всех его местных и временных разновидностях, — это сняло бы проклятие с экономического человека на все времена. Axiomata media («средние принципы») его этологии содержат идеи, которые не разработаны до сих пор. Достаточно назвать различие, за которое приходится бороться спустя шестьдесят лет. Это различие между проблемами следствий, вытекающих из данной причины в данных социальных условиях, и проблемами «законов», определяющих сами эти социальные условия. В действительности Милль разработал программу, где мирно сотрудничают, не ослабляя при этом друг друга, чистейшая из чистых теорий и самое конкретное институциональное исследование. Конечно, Джевонс звучит свежо и вдохновляюще, даже когда изрекает банальности; Милль никогда не звучит свежо и вдохновляюще, даже высказывая ценные мудрые мысли. В этом повинно его чрезмерно раннее образование. Но даже несмотря на то что в книге IV его «Логики» не содержится ничего, что позднее не было бы сказано лучше (например, старшим Кейнсом), я заканчиваю этот раздел советом читателю вновь и вновь к ней обращаться.