6. Домарксистский социализм

Выше, в главе 2, мы почти ничего не сказали о социализме и социалистических кругах и движениях того периода. У нас не было возможности сделать это, поскольку мы пишем широкими мазками. Теперь можно исправить это упущение в нескольких словах. 6-1 Вторая половина XVIII в. дала нам большое количество отдельных социалистических (или полусоциалистических) произведений, но до Французской революции не было ничего, достойного называться движением. Сама Французская революция была буржуазной по своему происхождению, характеру и идеологии. Распад после 1791 г. политического строя и политической мысли Франции был связан с литературой, которая, хотя сама по себе и не имела большого значения, отражала более чем минутные настроения некоторой части французских интеллектуалов и способствовала поддержанию этих настроений в условиях «подполья» при наполеоновском режиме. Она создала базу для всплеска литературной и другой пропагандистской активности социалистического (или полусоциалистического) характера, наблюдаемого нами во Франции до наступления Второй империи. 6-2 Революция 1848 г., хотя также буржуазная по своему происхождению, быстро показала, что существует своего рода генеральный штаб революционной социалистической армии и даже имеют место более или менее определенные планы управления социалистическим государством. Насмерть перепуганные буржуазные круги сделали то, чего не сделал в свое время Людовик XVI, несмотря на все попытки убедить его в необходимости такого шага, т. е. они подавили революцию с помощью военной силы, пока не стало слишком поздно. Таким образом, временной приоритет в области современной социалистической литературы принадлежит Франции, а из буржуазных классов всех стран только французский подвергался серьезной угрозе социалистической революции. Английский чартизм как в 1836-1839 гг., так и в 1840-1848 гг. 6-3 никогда не поднимался до такого уровня, хотя он опирался на давнюю профсоюзную традицию, что делало это движение более серьезным в другом и более существенном смысле. Из остальных социалистических рабочих движений достойно упоминания только немецкое, которое привело к организации двух партий: Всеобщего германского рабочего союза Лассаля (1863 г.) и Социал-демократической рабочей партии Бебеля и Либкнехта (1869 г.), объединившихся в 1875 г. 6-4 Основание и деятельность 1 Интернационала (1864) упоминается здесь только из-за знаменитого инаугурационного выступления Маркса.6-5

[а) Ассоцианистский социализм]. Нам важно помнить, что марксистская фаза социалистической мысли возникла не раньше начала следующего периода. 6-6 Социализм в рассматриваемый период был не марксистским, а ассоцианистским.7 Этот термин обозначает все варианты социалистического планирования, принимающие принцип управления производством ассоциациями рабочих — принцип общественного переустройства посредством производственных кооперативов. Следовательно, ассоцианистский социализм ненаучен, поскольку в отличие от марксизма он занимается главным образом не анализом (критическим), а определенными планами и средствами их осуществления. Ассоцианистский социализм является ненаучным еще и потому, что эти планы опираются на допущения относительно человеческого поведения, а также административных и технологических возможностей, которые не могут выдержать научный анализ ни в малейшей дозе. В обоих аспектах Маркс был совершенно прав, включив ассоцианистских авторов в свою категорию утопических социалистов6-8 и резко выступив против них, поскольку понимал, что они дискредитировали серьезный социализм. К 1840 г. они действительно преуспели в том, чтобы придать самому слову «социализм» оттенок чудачества, что объясняет отношение к нему, характерное для французских экономистов. 6-9 Для последних, и не без основания, социализм стал символом двух понятий — насилия и глупости. Некоторые «утопические» идеи действительно были чистой глупостью, в некоторых случаях патологической глупостью, и едва ли какую-нибудь из этих идей можно принять всерьез; впрочем, сделовало бы сделать исключение для Л. Блана (1811-1882). 6-10 Однако сказанное отнюдь не дает право пренебречь этой группой авторов. Среди причуд и мечтаний иногда встречаются примеры здравого анализа. Однако их поиски дают ничтожные результаты. Нельзя сказать, что мы не нашли вполне здравых рассуждений и наблюдений, но большинство из них банально, поэтому я упомяну только выдающихся авторов: Роберта Оуэна (1771-1858) и Шарля Фурье (1772-1837), 6-11 и которые вместе с Сен-Симоном вызвали огромную волну восторга у американцев.

Здесь нам представляется возможность бросить беглый взгляд на американское (но не ограничивающееся США) движение «социальной науки» (social science). 6-12 Слово «наука» в связи с данным движением нужно скорее понимать в значении, близком к выражению «христианская наука», чем в обычном смысле, поскольку здесь было мало подлинно научной работы. Общество, создавшее сравнительно процветающий слой быстрее, чем культурную традицию, подвержено проникновению идей, нарушающих его равновесие, причем эти идеи не обязательно привносят иммигранты. Небольшая группа людей обладала досугом, литературным даром и свободомыслием, компенсируя здравый смысл в бизнесе энтузиазмом и радикализмом, столь же щедрым, сколь и некритичным. Наиболее характерным был дилетантский энтузиазм по отношению к «науке», а особенно к социальной алхимии, поскольку для необразованного ума, полного не находящей применения энергии, реальная вещь гораздо менее привлекательна, чем подделка. Такова социология данного движения. Реальное значение импульса, который оно придало американской экономической и социологической науке, трудно оценить, так же как и реальное значение серьезных исследований в рамках романтического движения в Европе, аналогом которого можно считать специфически американское движение социальной науки. Я не вижу никакой связи между этим движением и достижениями, которые с течением времени создали в США экономическую науку и социологию, и склонен думать, что его угасание незадолго до Гражданской войны больше благоприятствовало развитию социальных наук, чем его возникновение. Читатель, однако, сможет легко ознакомиться с доводами, доказывающими противоположную точку зрения.

Но как мы можем объяснить наличие у ассоцианизма сторонников, несомненно претендовавших на то, чтобы их принимали всерьез? Во-первых, это объясняется влиянием литературной моды, которую удалось создать французским ассоцианистам. Во-вторых, тем, что ассоцианистский социализм, как план всестороннего общественного переустройства, получил поддержку (разумеется, лишенную всякой логики) со стороны существующего кооперативного движения и соответствующей литературы. Оба эти элемента, я думаю, объясняют ассоцианизм Лассаля — его схему производственных объединений, которые должны были субсидироваться государством и в силу этого преимущества вытеснить частную промышленность. 6-13 Но есть еще одно важное соображение: для Маркса и для многих из нас ассоцианизм мог быть нонсенсом, но он не являлся таковым для бентамистов. Действительно, достаточно беглого взгляда на утилитаристскую точку зрения на природу человеческого сознания и социальных отношений, чтобы показать, что, как только мы согласимся с этими допущениями относительно качества и принципиального равенства индивидов, ассоцианистские надежды перестанут казаться абсурдными. И этим объясняется осторожный ассоцианизм Дж. С. Милля. 6-14

[b) Анархизм]. Если распространить принцип ассоцианизма на политическую сферу и представить себе расчленение не только промышленных концернов на рабочие кооперативы, но и национальных государств на вольные «коммуны», то это и будет анархизм, наиболее внятным, но не самым ортодоксальным и последовательным выразителем которого был П. Ж. Прудон. 6-15 Нас в данном случае не интересует ни его политический анархизм, ни его философия, которую сам он охарактеризовал как гегельянскую, хотя я считаю, что легче связать ее с философией Фихте. Его экономические взгляды интересуют нас только потому, что они дают прекрасный пример аргументации, удручающе часто встречающейся в науке, но не пользующейся авторитетом: это аргументация, которая в силу полной неспособности автора произвести анализ, т. е. использовать инструменты экономической теории, приводит к несомненно абсурдным результатам, причем их признает таковыми сам автор. Однако, вместо того чтобы признать неправильность своих методов, автор приходит к выводу, что все дело в самом предмете исследования; таким образом, его ошибки с полной уверенностью провозглашаются научными результатами. Выдающимся примером такого образа мыслей является работа Прудона «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» (Proudhon. Systeme des contradictions economiques ou philosophie de la misere. 1846). Кроме всего прочего он был не способен создать приемлемую теорию рыночной ценности. Но из этого он не сделал вывод: «Я дурак», а заявил, что «ценность безумна» (la valeur est folle). Он полностью заслужил резкую, хотя и не во всех отношениях точно нацеленную критику Маркса в работе «Нищета философии» (Misere de la philosophic. 1847). Однако следует отметить, что претензия Прудона на звание анархиста в принятом им самим смысле сомнительна, поскольку, несмотря на то что в создавшем ему славу памфлете «Что такое собственность?» (Qu'est се que la propriete? 1840) он повторил выражение XVIII в., охарактеризовав собственность как кражу, его великой идеей был скорее бесплатный кредит, чем отмена частной собственности: беспроцентные ссуды необходимо предоставлять в банкнотах народного банка, чтобы каждый имел доступ к средствам производства и мог стать собственником. Эта идея вновь возникла в некоторых более поздних проектах «социального кредита».

Михаил Бакунин, излюбленная мишень нападок Маркса, не заслуживает места в истории анализа, что первым признал бы и он сам. 6-16 Но был другой анархический коммунист или коммунистический анархист, проделавший некоторый анализ: это Вейтлинг, основатель «Коммунии» в Висконсине. 6-17 Его проект не относится к нашей теме, но теория бедности Вейтлинга имеет к ней прямое отношение, поскольку, как представляется, обладает своего рода бессмертием: она вновь и вновь возвращается. Эта теория относится к такому типу социальной критики (к нему принадлежат также работы Генри Джорджа и Ф. Оппенгеймера), который видит корни бедности в собственности на землю. 6-18 Согласно Вейтлингу, не может быть никаких возражений против частной собственности на другие средства производства и частного бизнеса в промышленности до тех пор, пока существует свободная, доступная всем земля. Все проблемы возникают и любой вид собственности становится проклятием только тогда, когда земля становится ограниченным ресурсом, а следовательно, объектом прав собственности. Я хочу, чтобы читатель извлек отсюда два урока. Первый — по социологии экономической науки. Даже такой критический мыслитель, как Локк, не имел сомнений по поводу аналитического значения тезиса: «Бог дал землю для совместного владения всем людям». И эта идея утвердилась на все времена, хотя в весьма разных формах, даже в работах, имеющих целью представить результаты строго эмпирических исследований. Второй урок имеет отношение к ошибочному анализу. Во многих случаях, реальных и предполагаемых, институциональная структура аграрного сектора действительно способна послужить причиной нищеты масс в том смысле, что их уровень жизни будет ниже, чем мог бы быть при другой структуре. Чтобы доказать такую возможность, нам требуется только представить положение вещей, когда земли так много, что она может быть бесплатным благом, но она монополизирована, в техническом смысле слова, одной корпорацией, владеющей землей и устанавливающей монопольную цену на ее использование. Случаи несколько более реалистичные, чем этот, можно использовать для доказательства совершенно другого предположения: что простой факт частной собственности на землю непремено приводит к сокращению совокупной реальной заработной платы. Приведенное общее положение можно опровергнуть с помощью довольно элементарного аргумента, с которым непременно столкнется каждый, если затратит немного времени на рассмотрение вопроса, почему же частная собственность должна привести к такому эффекту. Но никто из тех, кому данный вопрос не дает покоя, не потратил на его выяснение даже нескольких минут, а если бы он это сделал, то, подобно Руссо в его отношении к чудесам, он скорее сошел бы с ума, чем оставил идею, питающую его чувства. И подумать только, что одна из таких «идей»,.хотя не обязательно эта, является заветным достоянием для удручающе большого числа людей, пишущих на экономические темы. 6-19

Если оставить в покое национальное государство и организовать экономическую деятельность не в маленьких свободных и, в принципе, самостоятельных группах, а в профессиональных группах, больше похожих (хотя не обязательно во всем) на средневековые ремесленные и купеческие гильдии, то мы получим идею «корпоративного государства». Подобная идея была развита Фихте и многими католическими писателями, например Баадером. Основной момент заключается в том, что эти планы не предусматривают государственного управления корпорациями, а скорее наоборот; 6-20 следовательно, их нельзя отождествлять с современным фашизмом; в отличие от последнего они по своему замыслу являются антиэтатистскими. Ни один из этих авторов не побеспокоился об экономических аспектах. Интерес представляет их видение культурного развития. С нашей точки зрения, здесь сказать нечего.

В связи с вышесказанным можно мимоходом упомянуть работу Карла Марло; 6-21 этого автора весьма хвалили такие несоциалисты, как Рошер и Шеффле. Не будучи социалистом в полном смысле слова, он намеревался проплыть между Сциллой либерализма и Харибдой коммунизма, чтобы обеспечить истинное равенство, истинную свободу и т. п. с помощью национализации большой части промышленности и корпоративной организации части экономической деятельности, не подлежащей национализации. Обладая развитым чувством ответственности, заслужившим похвалу буржуазных экономистов и весьма удивительным в человеке, который преимущественно был «плановиком», Марло заботится о производительности своей системы, о населении, о страховании. Но единственный интересующий нас вопрос — его анализ конкурентного капитализма. С одной стороны, он нарисовал столь же мрачную, как и у Энгельса, картину положения рабочего класса. 6-22 С другой стороны, он объяснял это положение рабочего класса не исторически уникальными условиями, которые часто, хотя не обязательно преобладали на ранних стадиях развития капитализма, а логикой, присущей капиталистической системе, которая, если ей предоставить действовать, будет всегда, со все возрастающей силой угнетать рабочих. Прежде всего отметим, что фактическая картина искажена, даже если речь идет о ситуации, сложившейся около 1850 г., поскольку уже тогда существовала статистика, доступная любому дилетанту, желающему получить доказательство того, что разговоры о порабощении и голодании и тем более о растущем обнищании масс не имели основания, за исключением отдельных спорадических случаев. Во-вторых, заметим, что его анализ смещен в том же направлении, поскольку совершенно не учитывает очевидной альтернативы предположению о порабощении и систематически не учитывает те механизмы в капиталистическом процессе, которые имеют тенденцию работать в другом направлении. Но это систематическое искажение не имеет ничего общего с искажением показателя или конкретного источника информации. Это типичное искажение под влиянием идеологического заблуждения, которое происходит из вне-аналитических убеждений автора и не поддается влиянию любого факта или аргумента. Факт, опровергающий утверждения автора, был бы встречен им с высокоморальным возмущением.

Такова причина, по которой вообще стоило упоминать имя Марло. Хотя как личность Марло не имел большого влияния, он был одним из многих авторов, кто помог выкристаллизовать к середине XIX в. идеологию капиталистического процесса. Все основные черты этой идеологии возникли к 1776 г. В течение следующих трех четвертей века эти идеи получили большую отточенность и законченность благодаря работе таких авторов, как социалисты-рикардианцы, Энгельс, Марло и многие другие. Затем картина приобрела законченный вид, т. е. для значительных секторов экономической литературы и общества достигла статуса «как всем известно». С тех пор она не подвергалась сомнению и все большее число людей принимали эту картину как само собой разумеющуюся. В сознании этих людей она заменила все больше расходящуюся с ней капиталистическую реальность. Именно эту картину анализировал Маркс. Ею же до сих пор питается незрелый радикализм. 6-23

[с) Сен-симонистский социализм]. Можно бесконечно продолжать разговор на эту тему, но вряд ли это целесообразно, поскольку из трех примеров мы уже узнали все, что требовалось узнать для наших целей из данной литературы. 6-24 Однако следует добавить еще одно имя: Сен-Симон. 6-25 Его патологический гений (Эмиль Фаг назвал Сен-Симона «очень умным дураком») дает нам еще один пример, иллюстрирующий разницу между значением работ какого-либо автора для истории экономической мысли и их значением для истории экономического анализа. Имя Сен-Симона осталось в истории экономической мысли благодаря его идеям полурелигиозного характера, а также благодаря тому, что ученики не без искажения превратили эти идеи в кредо секты. О посмертном успехе Сен-Симона было написано много: не только во Франции, но также в Англии, Германии и особенно в Соединенных Штатах и Латинской Америке появлялись сен-симонистские группы, возникла даже сен-симонистская интеллектуальная мода более широкого диапазона. Эти группы имели небольшие «ядра», которые в результате уродливого развития кредо быстро оттолкнули от себя серьезных членов и вызвали недоверие. Вокруг этих ядер было много приверженцев, чья лояльность не была очень строгой и носила в основном фразеологический характер. Что касается вопроса о значении интеллектуальной моды, то здесь, как и во всех аналогичных случаях, можно спорить до Второго пришествия. Какой была эта мода, станет ясно, как только мы рассмотрим две наиболее характерные черты идей Сен-Симона, сочетание которых могло произвести нечто такое, чего не могло дать никакое другое учение: с одной стороны, его яркий гуманистический оптимизм; с другой — прославление «науки» (технологии) и индустриализации. Там, где другие гуманисты теряются в догадках относительно того, какое будущее может обеспечить капиталистическая индустрия человечеству в целом, Сен-Симон дает утешение. Там, где другие энтузиасты промышленного прогресса проявляли жестокость и черствость, он проповедовал золотой век для всех. Именно сочетание этих черт сделало сенсимонизм столь популярным во времена славы финансистов такого типа, как учредители банка Credit Mobilier братья Перейра. Но может ли читатель находиться под таким сильным влиянием ошибочных интеллектуалистских концепций, чтобы поверить, будто без учения Сен-Симона банк Credit Mobilier не был бы основан, не управлялся бы точно так же, как он управлялся, и не лопнул бы так, как это и случилось?

Однако следует отметить еще одно обстоятельство. Видение Сен-Симона не опиралось на аналитическую работу, но тем не менее оно имеет отношение к нашей теме в двух аспектах. Во-первых, в его учении содержится концепция социальных изменений, которая, можно сказать, в общих чертах дает экономическую интерпретацию истории. Сен-Симон предчувствовал крушение старого режима и наступление новой эпохи с острым чувством реальности, как сказал Уильям Джеймс, которое вряд ли возникло бы так естественно у кого-либо не из рода Рувруа. Сведя свои предчувствия к крушению феодального мира и к наступлению эпохи индустриализации под давлением экономического (технологического) развития, он уловил некоторые основные черты вечного потока социальных организаций, в том числе борьбу экономических классов; у него была идея вывести человечество из этой борьбы с помощью чудодейственных достижений «науки». Это в какой-то мере напыщенные фразы, но в них есть проблески глубокого понимания. 6-26 Во-вторых, в его учении имеется ощущение или проблеск понимания истинной сути капиталистического процесса, приобретающий особую важность потому, что этого не было ни у Маркса, ни у его буржуазных коллег: Сен-Симон увидел ключевую важность промышленного лидерства. Правда, он смешивал предпринимателя с «ученым» , создающим новые технологии. Он использовал свое видение для построения новой формы общественной организации, а не для того, чтобы попытаться — как поступил бы Маркс на его месте — объяснить существующие общественные процессы. И все же он ввел новый фактор, который мог бы революционизировать «классическую» экономическую науку и положить конец аналитическому (в отличие от нормативного) эгалитаризму. Однако из его видения не вышло ничего, кроме иерархического6-27 (в отличие от эгалитарного) социализма, если только его систему вообще можно назвать социалистической. А экономисты полностью упустили возможность разработать эту тему.