2. Рикардианцы

Из всех групп, возникших и распавшихся в обозреваемый период, только кружок рикардианцев заслуживает отдельного рассмотрения. Яркость центральной фигуры, международная известность кружка в тот период, его видная роль в публичных дебатах, его успехи и неудачи — все это и многое другое можно привести в оправдание нашего намерения описать его читателям как можно подробнее. Более того, группа явилась истинной школой в нашем понимании: один лидер, одна доктрина, сплоченность участников, наличие ядра, зон влияния и «периферии». Рассмотрим сначала ядро. Оно состояло из самого Рикардо, Джеймса Милля и МакКуллоха. Добавим сюда Уэста и Де Куинси. По причинам, которые будут объяснены позднее, мы не включаем сюда Дж. С. Милля и a fortiori {тем более} Фосетта и Кэрнса.

Давид Рикардо (1772-1823) занялся бизнесом в возрасте четырнадцати лет (сначала он был брокером, затем джоббером и маклером на фондовой бирже; он всегда работал на денежном рынке) и приобрел значительное состояние. Это имеет отношение к нашей теме, поскольку означает, что 1) хотя Рикардо вышел из культурной семьи, он не был образованным в теоретическом плане; 2) поскольку такой род деятельности требует полной отдачи, только небольшая часть его интеллекта и энергии могла быть отдана аналитической работе вплоть до 1814г., когда он в возрасте сорока двух лет отошел от дел. Тем не менее к тому времени Рикардо уже завершил основную часть аналитической работы в своей «интеллектуальной лаборатории» (речь не идет о публикации). Это поразительное доказательство его блестящих способностей, а также причина, по которой его работа из-за невозможности полной сосредоточенности в течение третьего десятилетия его жизни, имеющего решающее значение в деятельности мыслителя, не проникла до самых глубин, а также осталась не обработанной в формальном и техническом смысле: перед нами послужной список борца, который выходил на поединки с правой рукой, привязанной к спине. После этих слов читатель, знакомясь с моими комментариями к работе Рикардо, не заподозрит меня в недостаточном восхищении этим человеком. Пойдем дальше. Мы должны защитить исследователя, которым гордимся по праву, от совершенно необоснованной клеветы. Некоторые авторы не постыдились намекнуть, что его денежный интерес как биржевого спекулянта, играющего на понижение, определил его позицию в полемике о текущей политике его времени. Я отвечу на это, что Рикардо был достаточно хорошим специалистом, чтобы делать деньги как на повышательной, так и на понижательной рыночной конъюнктуре; и добавлю, что такие авторы, по-видимому, не понимают, что говорят, прибегая к подобным «объяснениям», поскольку единственными схемами мотивации, открытыми для их непосредственного наблюдения, являются их собственные. Другие, не дошедшие до подобной низости, изображали Рикардо как представителя «денежных интересов» и как человека, одержимого «ненавистью» к классу землевладельцев. Это утверждение не только не относится к научному содержанию его работ, но и является, разумеется, полной чепухой и доказывает лишь неспособность этих интерпретаторов понять аналитическую работу. Если бы я счел нужным тратить отведенный для книги объем на подобные доказательства, то я смог бы доказать эту неспособность в каждом отдельном случае. 2-1Возможно, однажды мы станем свидетелями завершения профессором Сраффой полного издания работ Рикардо, которое мы очень ждем в течение последних двадцати лет. [Первые пять томов вышли к апрелю 1952 г. — Ред.] А пока в нашем распоряжении имеются избранные произведения Рикардо (Collected Works. 1st. ed. 1846), изданные МакКуллохом с краткой биографией Рикардо.

Публикациям, посвященным теме денег, мы отводим последнюю главу этой части, поэтому в настоящий момент мы займемся только работами Рикардо «Эссе о влиянии низкой цены хлеба на прибыль с капитала» (Essay on the Influence of a Low Price of Corn on the Profits of Stock. 1815) и «Начала политической экономии и налогообложения» (Principles of Political Economy and Taxation. 1817); я пользуюсь 3-м изданием— 1821г.; возможно, читатель обратится к изданию Е. С. К. Гоннера 1882г.; последняя публикация относится к 1929 г.). Любое основательное изучение работ Рикардо следует дополнить внимательным прочтением его писем Сэю, Мальтусу, Хатчесу Трауэру и МакКуллоху (сведения об изданиях можно найти в статье Дж. Г. Холландера о Рикардо в Encyclopedia of the Social Sciences, где даны краткие, но точные сведения и оценка работы Рикардо); следует также обратиться к работе Рикардо «Заметки о Принципах Мальтуса» (Notes on Malthus' Principles. 1928; изд. Дж. Г. Холландера и Т. Е. Грегори; см. рецензию Е. С. Мейсона: Ricardo's Notes on Malthus//Quarterly Journal of Economics, 1928. Aug.). Из всех интерпретаций, носящих общий характер, наиболее важными являются следующие: Marx К. Theorien liber den Mehrwert; Hollander J.H. David Ricardo. 1910; Diehl K. Sozialwissenschaftliche Eriauterungen zu David Ricardos Grundgesetzen. 2nd. ed. 1905. Еще более ценными для наших целей являются комментарии Э. Кэннана (Саппап Е. Theories of Production and Distribution. 3rd. ed. 1917)... Литература о Рикардо необъятна, если сюда причислить, что и следует сделать, все ссылки на него в теоретических трудах, например у Бёма-Ваверка или Тауссига. Я хочу выделить два относительно недавних исследования блестящих теоретиков, иллюстрирующие широту диапазона, в пределах которого в высшей степени компетентная критика может по-разному подходить к оценке сущности и ценности трудов Рикардо: это статья профессора Ф. Найта (Knight F. Н. Ricardian Theory of Production and Distribution//Canadian Journal of Economics and Political Science. 1935. Vol. I. Febr.) и статья доктора В. Эдельберга (Edelberg V. The Ricardian Theory of Profits// Economica. 1933. Vol. XIII).

Вышесказанное до некоторой степени объясняет характер творчества Рикардо. Я добавлю следующие, предельно краткие комментарии, только чтобы дать читателю возможность поразмышлять над некоторыми моментами. Рикардо обычно характеризуют как утилитариста, но он не был таковым, и не потому, что у него была другая философия, а потому, что этот человек, обладающий деловым и позитивным умом, не имел совсем никакой философии. Он был в хороших отношениях, в основном через Джеймса Милля, с философскими радикалами. Возможно, он часто выражал согласие с принципами утилитаризма. Историки склонны преувеличивать важность подобных вещей. Но они мало что значат. Рикардо не имел также неадекватной социологии — у него не было никакой социологии: некоторые экономические проблемы увлекали его мощный интеллект, но социологические рамки он принимал как данность. Здесь его не в чем упрекнуть — он следовал разделению труда. Учитывая природу его теории, она не стала бы совершеннее, будучи социологически украшенной. Критик, которому не хватает институциональных изысканий, просто обратился не по адресу. Но, разумеется, это применимо только к теории Рикардо как таковой и не относится к его рекомендациям. В его рекомендациях не хватает способности проникновения в движущие силы социального процесса, а также ощущения истории. 2-2

Два других аспекта касаются непосредственно теории Рикардо как таковой. Во-первых, вопреки мнению Маркса, Рикардо в отличие от Тюнена не лепил из глины. Его метод работы заключался в основном в том, чтобы выделить злободневные проблемы и приняться за работу над ними с помощью инструментов, которые он разрабатывал на основе критики других работ. Первое бросается в глаза во всех его трудах, кроме «Начал» (где это менее очевидно). Второе ясно проступает в «Началах». Даже если бы мы не знали, что Рикардо вдохновился работой «Богатство народов», которую он начал изучать в 1799г., скучая на курорте, мы не смогли бы не заметить, что аргументация в «Началах» начинается с критики А. Смита, которая, в сущности, проходит через всю книгу. Мы можем воспроизвести с большой степенью достоверности развитие его мысли в той мере, в какой она не определялась его заинтересованностью, аналитической или практической, в текущих событиях: изучая «Богатство народов», он был поражен тем, что ему показалось логической путаницей, и принялся ее распутывать; конечным результатом этой творческой критики и стали «Начала». Сформулируем это следующим образом: теоретическое построение Рикардо представляет собой особый способ переделки «Богатства народов»; теоретическое построение Мальтуса представляет собой другой способ того же самого. Кроме того, я осмелюсь утверждать, что Рикардо был мало чем обязан какому-либо другому автору, хотя, несомненно, его более позднее изучение Сэя и Мальтуса, а также дискуссии с ними и с Джеймсом Миллем способствовали прояснению его идей. К этому мы вскоре вернемся. Во-вторых, склад ума Рикардо был не таким, чтобы его интересовали главным образом фундаментальные принципы или широкие обобщения. Всестороннее видение всеобщей взаимозависимости всех элементов экономической системы, овладевшее мыслями Тюнена, возможно, никогда не лишило Рикардо даже одного часа сна. Его интересовал четко очерченный результат, имеющий непосредственное практическое значение. С целью получения такого результата он резал общую систему на куски, связывал в узел как можно более крупные части системы и клал их «на холод», чтобы как можно больше зафиксировать и сделать «заданным». Затем он накладывал одно упрощающее допущение на другое до тех пор, пока у него не оставалось всего несколько агрегатных переменных, между которыми с учетом этих допущений он устанавливал простые односторонние зависимости; таким образом, в конце получались желаемые результаты, очень похожие на тавтологии. Возьмем для примера знаменитую теорию Рикардо о том, что прибыли «зависят от» цены на пшеницу. При его подразумеваемых допуще ниях и особом понимании условий теоретической задачи это не только верно, но и неоспоримо, даже тривиально. Прибыли не могут зависеть ни от чего другого, так как все другое «задано», т. е. зафиксировано. Это превосходная теория, которую никогда нельзя будет опровергнуть, — в ней есть все, кроме смысла. 2-3 Назовем привычку применять результаты такого характера к решению практических проблем «рикардианским грехом».

Теперь попытаемся оценить успех рикардианской школы. Вначале охарактеризуем личный успех Рикардо и определим, насколько он преуспел в создании своей школы. Первый шаг прост: несомненно, можно предположить, что в глазах публики и коллег-экономистов его репутация сложилась под влиянием работ, посвященных крупным экономическим проблемам того времени; он заработал хорошую репутацию своими работами в первую очередь о денежной политике, а во вторую — о свободной торговле. Во всех вопросах, которых он касался, Рикардо принимал ту сторону, которая победила бы так или иначе, но он делал вклад в ее победу в виде подходящего аргумента, зарабатывая тем самым соответствующие аплодисменты. Несмотря на то что другие делали то же самое, его защита была более блестящей, привлекала больше внимания: на страницах его работ нет ни одного лишнего предложения, ни одна оговорка, как бы нужна она ни была, не ослабляет его аргументацию; подлинный анализ присутствует ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы быть убедительным на практике и в то же время удовлетворить высокие интеллектуальные запросы, но не в такой степени, чтобы отпугнуть читателя. Его полемический талант, сочетавший в себе необычную живость, силу и искреннюю вежливость, довершал дело. Люди принимали его теорию, поскольку они соглашались с его рекомендациями. Он стал центром кружка, который нуждался в его руководстве и, в свою очередь, защищал его мнения. Он стал и останется по сей день в глазах некоторых людей первым экономистом всех времен не благодаря своей защите побеждающей экономической политики или своей теории как таковой, а благодаря счастливому сочетанию обоих элементов. 2-4

Но что можно сказать о его вкладе в экономическую науку? Самым значительным вкладом, я думаю, был его бесценный дар лидерства. Он вдохновлял и раздражал. В любом случае он расшевеливал. Плоды его рассуждений возбуждали интерес всех людей, не замечавших механики, которую я попытался разъяснить выше. Его учение в средних и высших слоях утверждалось как новшество по сравнению с которым все остальное стояло ниже, объявлялось устаревшим и избитым. Очень скоро у членов его кружка сложилось такое отношение к этому учению, которое может и позабавить, и — увы! — вызвать грусть: они были как дети, которым подарили новую игрушку. Они были очень высокого мнения о своей доктрине. Для них она была бесценна, и ее не смог бы оценить только тот, кто был слишком глуп, чтобы подняться до рикардианских высот. И все это означало полемику, порыв, новый интерес, новую жизнь, что само по себе весьма важно. 2-5 Но было и другое. Экономическая теория это не склад политических рецептов, а, согласно удачному выражению миссис Джоан Робинсон, ящик с аналитическими инструментами. Эти инструменты не груда разрозненных элементов; они образуют механизм, который выдает результаты в широких пределах, независимо от того, какая задача была в него введена. Механизм работает формально одинаково, является ли заданная проблема следствием налоговой политики или политики заработной платы, регулирования или протекционизма и т. п. Значит, в этих пределах механизм можно сконструировать раз и навсегда, подготовив его для использования при решении бесконечного множества задач. Инстинктивно это ощущалось всегда. Аналогичную идею выразили Кантильон и физиократы. Однако никто до Рикардо не овладел ею с такой силой, как он. В первых двух главах своих «Начал» он начал строить такой универсальный механизм. Это означало решительное продвижение вперед, но в случае признания успеха за дефектным механизмом такое продвижение может легко оказаться ложным путем. Позвольте мне сразу же заявить: рикардианский анализ представлял собой ложный путь.

Вследствие конструирования такого механизма отдельные элементы, составляющие общую экономическую науку, слились в одно целое, чего раньше никогда не было. Какими бы бессистемными ни были «Начала» Рикардо по форме, по сути эта работа является первоклассной системой. Среди ее элементов нет ни одного, приоритет в открытии которого можно было бы с уверенностью приписать Рикардо. Выше я сказал, что Рикардо, будучи многим обязан А. Смиту, очень немногое заимствовал у других авторов. 2-6 Я действительно полагаю, что его субъективная оригинальность была на очень высоком уровне. Кроме того, он открыто и щедро выражал свою признательность другим авторам. Я критиковал А. Смита и буду критиковать Маршалла за не. адекватное выражение благодарности другим авторам, но не думаю, что подобная критика допустима по отношению к Рикардо. 2-7 Однако, если быть объективным, следует сказать, что все идеи, выраженные в «Началах», встречались по отдельности ранее и мы не можем приписать Рикардо нечто большее, чем их эффективный синтез, если только 1) мы не решим, что Рикардо, отправившись вместе со Смитом охотиться на бобров и оленей, преобразовал его аргументацию и создал собственную трудовую теорию ценности, и 2) мы не решим отвергнуть претензию Торренса, упомянутую в сноске 7.

Составить «Руководство для читателя» просто, но ввиду отсутствия в работе Рикардо системы (в формальном смысле) им будет значительно труднее пользоваться. Аналитический механизм представлен в первых двух главах «Начал». Здесь важна каждая строка, а разделы 4 и 5 первой главы относятся к самым трудным в экономической литературе. Глава 31 «О машинах», добавленная к 3-му изданию, к которому только и относится данное руководство, дополняет основные главы в одном важном вопросе. Все остальное — только их развитие (главы 3-6), применение (главы 8-18 и 29, все они посвящены налогообложению), защита и критика (главы 20, 21, 24, 26, 30, 32); но, к сожалению, в них содержится так много obiter dicta {сказанного попутно} об основных принципах, что возникает опасность что-нибудь пропустить. Например, в главе 27 «О денежном обращении и банках», где, как и в главе 28, рассматриваются вопросы, которыми мог бы пренебречь исследователь общей теории Рикардо, содержатся отрывки, проливающие столь необходимый свет на трактовку Рикардо теоремы, согласно которой предельные издержки равны цене, и на то, в каком смысле он употреблял эту теорему. Международная торговля рассматривается в знаменитой главе 7, также в действительности являющейся дополнением к основным главам (в свою очередь глава 7 дополнена главами 22, 23 и 25). Глава 19 (и в некотором смысле глава 21) подтверждает лояльность Рикардо по отношению к закону Сэя.

Такой яркий свет должен привлекать мотыльков. Существует ряд незначительных авторов, считавших себя рикардианцами. Более того, многие люди, включая неэкономистов, пожелали провозгласить себя почитателями такого святого, даже если они имели о нем весьма смутное представление, равно как в наши дни многие кейнсианцы и марксисты в жизни не прочитали ни строчки Кейнса или Маркса. Кроме того, некоторые из независимых и даже оппозиционеров, таких как Торренс, выражали почтение знаменитому коллеге-экономисту, с которым у них были разногласия, и были готовы использовать отдельные его выражения и тезисы всякий раз, когда это было возможно. И наконец, экономисты более поздних поколений (яркими примерами служат Дж. С. Милль и А. Маршалл) могут воздать дань великому ученому прошедшей эпохи таким образом, чтобы скрыть от себя и от других всю глубину отделяющей их от него пропасти. Все это может направить ретроспективный взгляд по ложному пути и привести к тому, что влияние Рикардо и его школы будет выглядеть значительнее, чем оно было в действительности. В целях восстановления истинной картины истории экономического анализа необходимо определить истинные размеры этого влияния. 2-8

Мы уже видели, что ядро школы, кроме самого Рикардо, составляли только четверо. Под этим я подразумеваю, что Джеймс Милль, МакКуллох и Де Куинси были единственными безусловными и воинствующими сторонниками учения Рикардо, которые приобрели достаточную репутацию, чтобы их имена не были забыты. Уэст2-9 стоял особняком частично вследствие отъезда в Индию. Он был и сознавал себя не членом какой бы то ни было школы, а ровней Рикардо и независимым открывателем основ его доктрины. Его очевидная обида на Рикардо, возможно, была неоправданной. Но Уэст не без основания сожалел о том, что превосходивший его силой и блеском Рикардо, вытеснил его с места, которое Уэст считал своим, поскольку его Essay содержит в действительности не только формулировку «рикардианской» теории ренты, но также и применение закона убывающей отдачи к теории прибыли, а следовательно, стержень системы Рикардо. Хотя у нас нет иного выбора, кроме включения его в «рикардианскую» школу, мы должны смягчить несправедливость, иногда упоминая о доктрине Уэста—Рикардо.

Джеймса Милля, конечно, следует признать маяком и путеводной звездой, мы ценим свет, который он излучал, и путь, который он указывал. 2-10 МакКуллох2-11 подвергся такой резкой критике со стороны Маркса и других, включая и Бёма-Баверка, что мне представляется справедливым подчеркнуть его заслуги, а не ограниченность способностей, позволивших ему проделать полезную, но не первоклассную работу. Его практическая работа, представляющая собой значительное достижение, будет упомянута позднее. Его пыл по отношению к социальной реформе был бы интересен для современных критиков. Дело в том, что этот проект реформ содержит элемент, говорящий о некоторых аналитических достоинствах: МакКуллох был ведущим представителем «теории фонда заработной платы», но понимал, что эта теория не доказывает бесполезность политики тред-юнионов в отношении заработной платы. Более того, он стал одной из наиболее известных фигур среди экономистов своего времени и с успехом продолжал нести знамя рикардианства, когда практически все остальные экономисты отошли от него, а это уже немаловажно. И наконец, он написал учебник, ставший наиболее удачным общим трактатом, созданным в Англии в течение первых четырех десятилетий XIX в., а этим, несмотря на все недостатки, нельзя пренебречь. 2-12 По непосредственному влиянию на широкую публику эта книга превосходила работу Рикардо и создала то, что мы могли бы назвать рикардианством более низкого, массового, уровня. Де Куинси, с его репутацией потребителя опиума, представляет собой другой случай. Его пристрастие к утонченной логике делает его антиподом резкого и деловитого МакКуллоха. Но он лишь поверхностно касался экономики, и его безусловно интересный вклад в экономическую науку не получил дальнейшего развития. 2-13

Никто из троих не внес ничего существенного, а добавленные ими к общей картине штрихи, — особенно это касается Джеймса Милля и МакКуллоха, — в основном имели сомнительную ценность. 2-14 Им даже не удалось правильно резюмировать положения Рикардо или выразить обилие идей, которые можно найти в его «Началах». Все, что им удалось создать, — это поверхностный вариант системы Рикардо, которая в их руках сразу же увяла, утратила свежесть и продуктивность. Не по их вине она с самого начала не получила признания большинства английских экономистов, причем не только тупиц и лодырей, как хотелось бы думать рикардианцам. Это объяснялось присущей ей слабостью. И не по их вине система не просуществовала долго, но по их вине ее поражение наступило так скоро. Рикардо умер в 1823 г. В 1825 г. Бейли предпринял атаку на достоинства системы Рикардо, которая должна была стать решающей. В действительности таковой она не стала, поскольку школы так легко не разрушаются. Но упадок школы Рикардо, должно быть, стал очевидным вскоре после этого, поскольку в памфлете, опубликованном в 1831г., мы читаем, что «еще осталось несколько рикардианцев». 2-15 В любом случае ясно, что рикардианство к тому времени уже больше не было живой силой. То, что у большинства историков сложилось обратное впечатление, можно легко объяснить. Приверженцы рикардианской системы по-прежнему стояли на вахте и преподавали утратившую силу доктрину, как ни в чем не бывало. Общественное мнение отставало, оно всегда так же медленно осознает уход устаревшей доктрины, как и зарождение новой. Но было кое-что еще более важное, объясняющее, почему не многие историки, если таковые вообще найдутся, согласятся со мной. Дело в том, что существовал личный авторитет Рикардо, великое имя которого пережило его труд. Как уже указывалось, хотя Рикардо не слишком повезло в отношении ближайших последователей, он был более удачлив в другом отношении. Дж. С. Милль все время подчеркивал свое рикардианство, хотя ни он сам, ни его читатели не осознали, как далеко в действительности он отошел от него ко времени написания своих «Основ». Даже Маршалл и Эджуорт, правда в меньшей степени, сделали то же самое. Кроме того, слава Рикардо покоилась не только на его теоретической системе. С одной стороны, долговечным оказался его вклад в теорию денег и денежной политики и его теория международной торговли. С другой стороны, некоторые индивидуальные элементы его конструкции оказались прочнее целого. Наиболее значительным примером служит его теория ренты, несмотря на то что по логике вещей ее следовало бы списать вместе со всем остальным.

За рубежом зоны влияния Рикардо складываются в несколько иную картину. 2-16 Маркс и Родбертус много сделали для сохранения жизнеспособности учения Рикардо. Отчасти благодаря их влиянию, отчасти из-за слабости конкуренции внутри страны, а позднее также и вследствие преобладающего неприятия австрийской теории Рикардо до конца столетия остался главным теоретиком для большинства тех немецких экономистов, которые обладали хоть какими-нибудь теоретическими амбициями, — наглядными примерами являются Вагнер, Дитцель и Диль. Для рассматриваемого периода (но не за его пределами) аналогичное утверждение справедливо, или почти справедливо, для итальянской экономической науки. Влияние Рикардо явственно прослеживается в работах Феррара и в учебниках. Другим примером служит Росси, если считать его итальянским экономистом; однако если причислять его к французским экономистам, то среди них он будет практически единственным примером. Во Франции, придерживающейся собственной традиции, сопротивление рикардианскому влиянию было сильнее, чем в любой другой стране. В Соединенных Штатах учебник МакКуллоха утвердился в широких масштабах, соперничая в популярности с учебником Сэя. В следующий период влияние Рикардо проявилось на более высоком уровне, в работах первоклассных экономистов, таких как, скажем, Тауссиг.

Под экономистами, примыкающими к рикардианской школе, я подразумеваю прежде всего наиболее значительную группу так называемых социалистов-рикардианцев. Конечно, величайшим из них был Маркс, но обычно эту группу определяют более узко — в нее входят некоторые авторы, которые в 1820-х—1830-х гг. выступали в защиту интересов рабочего класса, исходя из того, что труд является единственным фактором производства. Хотя данный тезис восходит скорее к Локку и Смиту, чем к Рикардо, вполне вероятно, что именно рикардианская теория ценности вдохновила этих экономистов-социалистов и подала им основную идею. Поскольку работы этой группы, которая, конечно, имеет право на значительное место в истории развития социалистической мысли, не представляют большого интереса с точки зрения истории экономического анализа, мы ограничимся упоминанием двух имен, которые кажутся нам значительнее других. Работа Уильяма Томпсона (Thompson William. Inquiry into the Principles of the Distribution of Wealth... 1824) является прекрасным примером аргументации этой группы (на более высоком уровне), ее умеренного эгалитаризма и ее обыкновения рассматривать идеалы распреде ления без учета влияния, которое может оказать осуществление этих идеалов на производство. Очень заметно бентамистское влияние. Работы Томаса Ходжскина (Hodgskin Thomas. Labour Defended against the Claims of Capital... 1825; Popular Political Economy. 1827) обнаруживают, по крайней мере, следы подлинного стремления к анализу. 2-17 Следует отметить, что, как только какой-либо автор попытается сочетать идею о том, что труд является единственным источником богатства и что ценности всех товаров могут быть выражены в часах труда, с идеей о том, что труд сам является товаром, он неизбежно придет к выводу, что рыночный механизм отнимает у рабочего разницу между трудовой ценностью «его» продукта и трудовой ценностью количества труда, вложенного в этот продукт. В этом, грубо говоря, состоит марксистская теория эксплуатации. Соответственно, несколько рикардианских социалистов были названы предшественниками Маркса. Выражение «предшественники» может означать много или мало, и если оно не означает слишком многого, то с ним можно согласиться, хотя я не могу найти ни одного примера (даже у Томпсона и Ходжскина), который можно было бы назвать полным предвосхищением всего, что означает теория эксплуатации Маркса внутри его системы. Однако обвинение в плагиате необоснованно хотя бы потому, что подобное сочетание идей должно возникнуть у любого, кто изучал работы Рикардо и развил его учение в том направлении, в каком его хотел развить Маркс. Знаменательно, что это обвинение, часто повторяемое экономистами, было впервые выдвинуто автором, который сам экономистом не был, — Антоном Менгером (1841-1906, брат экономиста); к его работе Recht auf den vollen Arbeitsertrag (1886; англ. пер.: Right to the Whole Produce of Labour— 1899, с содержательным предисловием Г. С. Фоксуэлла) мы отсылаем читателя. Теории более значительных представителей этой группы лучше всего описаны в работе Эстер Лоуэнтал (Lowenthal Esther. The Ricardian Socialists. 1911).