3. Мальтус, Сениор и другие менее известные имена

Несмотря на наши возражения против рассмотрения национальных школ, мы поговорим об авторах, которых еще осталось упомянуть, распределив их по странам. Что касается Англии, то, поскольку мы уже отметили Лонгфилда, Дж. С. Миллю и Кэрнсу отводим следующую главу, а Джевонса, конечно, относим к следующему периоду, нам остается проанализировать главным образом творчество Мальтуса и Сениора. Но мы не должны ограничиваться освещением только достижений, вошедших в историю, а все остальное оставлять в тени. Это дало бы искаженную картину, поскольку исторические достижения редко похожи на валуны на равнине, они скорее напоминают пики, возвышающиеся среди скопления менее высоких вершин. Иными словами, наука развивается небольшими приращениями, создающими общий фонд идей, на основе которого возникают труды, в силу заслуг и везения завоевавшие славу. Следовательно, мы должны добавить по крайней мере несколько имен авторов, которые хотя и не снискали славы, но все же проделали значительную работу и оказали влияние на развитие анализа; они безвестны, но ими нельзя пренебрегать. Учитывая их роль, мы также выдвинем тезис, что школа Уэста-Рикардо никогда не была доминирующей в английской экономической науке. 3-1

а) Мальтус.3-2 Маркс обрушил на него свой саркастический гнев. Кейнс его прославлял. Как поношение, так и восхваление являются данью предубеждениям. Маркс (или светский буржуазный радикал, живший в нем) больше всего на свете ненавидел одежды священнослужителей. Более того, хотя он никогда не поддерживал тех, кто стоял за свободную торговлю продовольствием, он не питал ничего, кроме испепеляющего презрения, к ее противникам. Для Маркса и, конечно, для его послушных последователей они были просто наймитами землевладельцев. Такой способ отрицания вклада Мальтуса ничуть не лучше способа, которым другие авторы отрицали вклад Рикардо, поскольку он был евреем и отстаивал интересы «финансовых кругов». Однако пристрастие Кейнса к Мальтусу, хотя и вызывает восхищение с нравственной точки зрения, поскольку мало найдется авторов, превозносящих своего предшественника (а Кейнс считал Мальтуса своим предшественником), дошло до таких пределов, которые являются столь же неразумными, как и ненависть Маркса. 3-3 Можно сказать, что сразу же после публикации «Опыта о законе народонаселения» и по сей день Мальтусу повезло и везет до сих пор быть объектом одинаково неразумных, но противоположных оценок. Он был благодетелем человечества. Он был извергом. Он был глубоким мыслителем. Он был тупицей.

Человека, чья работа возбуждала умы людей и вызывала столь страстные оценки, уже нельзя считать посредственностью. Человек, понимавший, что некоторые экономические проблемы подобны задачам «максимумов и минимумов в дифференциальном исчислении», не был тупицей. Случай Мальтуса иллюстрирует разницу между способностями и блеском. «Здравомыслие» — это слово подошло бы к нему, если бы не недостаток, который он разделял со столь многими экономистами (или большинством из них?). У него было несколько излюбленных идей, которые он был склонен применять к решению практических задач. И когда он так поступал, его обычный здравый смысл оборачивался абсурдом. 3-4 Кроме того, он не был хорошим полемистом. Для широкой публики, а также для большинства профессиональных экономистов Мальтус был и в основном остается автором «Опыта о законе народонаселения». Другое его притязание на славу, вклад в монетарный анализ, практически ускользнуло от внимания историков. Его третий вклад, привлекший к нему внимание в наше время, — это теория сбережений и инвестиций или теория «общего перепроизводства» . 3-5 В настоящее время нас интересует только четвертое притязание Мальтуса на славу — его известность как автора системы экономической теории, модифицировавшей теорию «Богатства народов» таким образом, что она стала альтернативой модификации Рикардо. Отложим на время рассмотрение его теории ренты и других сравнительно мелких аспектов и рассмотрим данный вопрос.

Мы видели, что работа Рикардо, в той мере, в какой речь идет об общей теории, началась с изучения «Богатства народов». Он модифицировал теоретическое содержание книги Смита, сосредоточившись на концепции ценности. Это справедливо также и для работы Мальтуса, изложенной в его книге Principles. За исключением теории сбережений и инвестиций, являющейся, по-видимому, собственной теорией Мальтуса, 3-6 все элементы, входящие в аналитический аппарат этой работы, и даже ее терминология, указывают на использование первой книги «Богатства народов». Однако, в то время как Рикардо модифицировал доктрину «Богатства народов» с помощью теории ценности, основанной на количестве затраченного труда, Мальтус модифицировал ее с помощью той же теории ценности, которой пользовался А. Смит, — теории спроса и предложения. 3-7 Кроме того, следуя примеру А. Смита, он выбрал труд как единицу измерения ценностей (numeraire). Следовательно, Мальтус выбрал направление, которое в итоге победило и ближе подошло к маршаллианской системе, чем система Рикардо, несмотря на то что Маршалл стремился подчеркнуть преемственность по отношению именно к Рикардо, а не к Мальтусу. 3-8 Это относится также и к другому различию между Мальтусом и Рикардо. Мы видели, что аналитический аппарат Рикардо направлен на решение проблемы распределения, т. е. на объяснение относительных долей разных классов в общественном продукте. Мальтус, обращаясь к А. Смиту и предвосхищая А. Маршалла, направлял свой аппарат на анализ экономического процесса в целом. Следовательно, он в отличие от Рикардо рассматривал общий объем производства («национальный дивиденд» Маршалла) не как данную величину, а как основную переменную, требующую объяснения. 3-9 По этой причине Мальтус должен был остаться в истории анализа не только как автор обоснованной альтернативы теории Рикардо, но и как сторонник (точнее, один из сторонников) теории, одержавшей впоследствии верх (лорд Кейнс пришел к аналогичному выводу по другой причине). 3-10

Это много, но этим вклад Мальтуса и ограничивается. Сказанное вполне совместимо с признанием того, что в аналитической схеме Мальтуса было значительно меньше изобретательности, чем в схеме Рикардо, и что Мальтус был в самом незавидном положении, в каком только может быть экономист, — в положении защитника здравого смысла от пустых, но ловких пируэтов противника.

b) Архиепископ Уэйтли и профессор Сениор. Теперь поговорим немного о Сениоре и его учителе Уэйтли. Значение последнего3-11 для нас столь же велико, сколь и трудноуловимо. Он не был глубок или очень учен, он не был самобытен или даже блестящ. Но его ясный и мощный интеллект спокойно и твердо схватывал все в пределах необычно широкого диапазона интересов. И в его время в его стране и мире он был лидером, оказывавшим формирующее влияние, идеальной иллюстрацией того, что обычно понимается под «ключевой фигурой». Он вел за собой людей спокойно, как бы незаметно, воздействуя своим авторитетом и советом, который был тем ценней, чем очевидней, так как и в церковной политике, и в экономике люди иногда упорнее всего стараются не замечать именно очевидное. Самой важной услугой, оказанной им экономической науке, было формирующее воздействие на Сениора, чей подход ко всем проблемам выдает влияние Уэйтли. Многие экономисты относились к Сениору3-12 с некоторым пренебрежением и неуместным презрением. В ответ на это другие сделали из него «гения», что, если я верно понимаю значение слова, решительно не соответствует действительности. В нашей картине он войдет в триумвират с Мальтусом и Рикардо: он был одним из троих англичан, чьи работы являются основными перекидными мостиками между А. Смитом и Дж. С. Миллем. Однако Дж. С. Милль, хотя и был логиком, не оценил важный вклад Сениора. К чести последнего, которую он мог бы разделить с Уэйтли, следует отметить, что, во-первых, у него была цель объединить существовавшую экономическую теорию и представить ее согласно требованиям метода постулирования, т. е. как ряд дедуктивных выводов из четырех выведенных методом индукции или эмпирических постулатов, которые мы обсудим в главе 6. Это намерение, даже если результат был довольно далек от совершенства, делает Сениора первым «чистым» теоретиком того периода, за исключением, как всегда, Курно и Тюнена, а может быть, также и Лонгфилда. Одного этого достаточно, чтобы осудить тех, кто отказывает ему в уважении. Во-вторых, он набросал в общих чертах значительно усовершенствованную теорию капитала и процента. В-третьих, следует отметить ряд менее значительных заслуг; некоторые из них будут упомянуты в соответствующих местах (народонаселение, убывающая отдача, рента). В-четвертых, назовем его блестящий вклад в теорию денег, который мы упомянем в последней главе этой части. Как чисто интеллектуальные схемы, они ничуть не ниже концепций Рикардо. На мой взгляд, его субъективная оригинальность была столь же велика, как и самобытность Рикардо. А объективно у него, как и у Рикардо, были предшественники по большинству рассматриваемых им вопросов. Тогда почему так мало экономистов соглашается с оценкой, которая ставит Сениора в один ряд с Рикардо? И почему его влияние по существу ограничилось тем, что взял у него Дж. С. Милль? 3-13

Существуют три веские причины этого, иллюстрирующие трудность сравнительной оценки экономистов, минимально необходимой для того, чтобы обрисовать ситуацию в науке. Во-первых, даже если мы твердо решили оценить только аналитические достоинства, мы с легкостью забываем, что Рикардо говорит с нами с пьедестала, причем с пьедестала репутации, заработанной в публичных обсуждениях политических проблем. У Сениора нет такого пьедестала. Он оценивается только как экономист-аналитик. Его работа над проблемами экономической политики похоронена в официальных отчетах, которые вряд ли кто читает. Публичные высказывания Сениора не были замечены, и он был никем, или почти никем, для широкой публики. Во-вторых, и это целиком объясняется складом его ума, он был... — как бы поточнее выразиться? — ленив? Под этим я подразумеваю не то, что он мало работал, а то, что он не обладал энергией, целеустремленно направленной на получение определенных выводов. Рикардо можно сравнить с лошадью, которая, закусив удила и раздув ноздри, мчится к цели. Сениора же можно уподобить лошади, которая бросает удила, опускает морду вниз и отказывается удлинять шаг. Его Outline еще хуже «Начал» Рикардо с точки зрения расположения материала. Он обсуждает, критикует, колеблется и сворачивает в сторону. Работа Сениора в отличие от работы Рикардо не впечатляет своим пылом. Хуже того, у читателя Сениора складывается впечатление, нет, его в этом весьма многословно убеждают, что весь экономический анализ сводится к поискам и последовательному употреблению надлежащей терминологии. Была ли в том вина Уэйтли? 3-14 В любом случае нет ничего более далекого от истины и ничего менее вдохновляющего, чем такое мнение. Другие экономисты — фактически большинство из них на протяжении всего XIX в. — отстаивали поиск правильного значения терминов как метод исследования. Но никто не заходил так далеко, как Сениор, который, казалось, был склонен решать все проблемы своей «науки политической экономии» с помощью формулировки определений. Мы без труда поймем, какое впечатление подобный «метод» произвел на недружественно настроенных критиков. И в-третьих, Сениор обладал странным талантом «влипать во что попало». Даже Гомер иногда задремывал, как утверждает старая поговорка. Но Сениор задремывал, т. е. изрекал нелепости, слишком часто. Он допускал небрежности. Он был способным, но иногда не слишком сообразительным. Достаточно привести один наиболее известный пример. В своей работе Letters on Factory Act... (1837) он утверждал, что прибыли от хлопковых фабрик, которые, как предполагалось, должны составлять 10%, были бы полностью сведены на нет в результате сокращения рабочего дня на 1/11, так как вся прибыль производится в течение последнего часа. Рикардо не допустил бы ничего подобного, хотя в некоторых других отношениях мы могли бы поставить Сениора выше него. 3-15

с) Еще несколько менее известных имен. По причинам, приведенным в начале данного раздела, я добавлю к обзору еще несколько имен. Несомненно, другие авторы назвали бы иные имена, по крайней мере частично, но мой выбор таков: Бейли, Чалмерс, Лодердейл, Рамсей, Рид, Скроуп и Торренс. 3-16 Их работы во многом отличаются друг от друга по своему содержанию, и их трудно координировать, однако их рассмотрение делает нашу картину законченной. Как бы мне ни хотелось избежать каталогизирования, я тем не менее представлю их в алфавитном порядке.

Бейли, 3-17 как уже упоминалось, подверг вполне успешной критике по широкому фронту анализ Рикардо—Милля—МакКуллоха. Его Dissertation, где сказано практически все, что может быть сказано о том, что касается основ, должна быть поставлена в один ряд с шедеврами критики в нашей области, и одной этой работы должно было быть достаточно, чтобы обеспечить ее автору место в первом или ближайшем к первому ряду в истории экономической науки. Его работа не прошла незамеченной. Несколько авторов, среди которых и Рид, признали свой долг перед ним и последовали в указанном им направлении, и можно смело допустить, что его влияние простиралось за пределы открыто выраженного признания. Тем не менее историки, которые по сей день не отдали должного Бейли, принимают во внимание факты только в том виде, в каком они предстали в то время. В 1845 г. МакКуллох не рисковал быть осмеянным, когда писал в своей Literature of Political Economy, что Бейли не оценил должным образом теорию Рикардо и не «преуспел ни в коей мере в том, чтобы потрясти ее основы», хотя значительное большинство авторов, писавших на тему ценности в период с 1826 по 1845г., поддерживали позицию Бейли. Я хочу предложить следующие объяснения. Во-первых, в науке, искусстве и особенно в политике существует такая вещь, как слишком ранний приход, а обычным результатом преждевременного действия является неудача куда более серьезная, чем та, что постигла Бейли. Во-вторых, критика Бейли была по-настоящему конструктивной и предлагала вариант замены критикуемой им системы более удовлетворительной; но сам он не попытался сделать это, а тем, кто пошел по его следам, было не по плечу бороться с тенью Рикардо. Они, несомненно, подорвали рикардианскую систему и помогли тем самым Дж. С. Миллю преобразовать ее, но это было достигнуто скорее путем постепенного изматывания, чем в результате решительной победы.

В этом процессе изматывания влияние Чалмерса3-18 значило очень много, особенно в Шотландии. Как теоретик он был очевидным нерикардианцем и следовал в направлении, которое мы назвали мальтузианской модификацией «Богатства народов». Он также был последователем Мальтуса в вопросах общего перепроизводства и общего переизбытка капитала. Если бы было возможно говорить о мальтузианской школе в общей теории (в чем я сомневаюсь), то Чалмерс выполнил в ней роль МакКуллоха, а это не такой уж сомнительный комплимент, как может показаться читателю.

Лорд Лодердейл3-19 стоит несколько особняком и занимает второстепенное положение в истории экономической науки, но это признание полностью заслужено и не зависит от дополнительных фактов признания его аргументации против погашения государственного долга (Three Letters to the Duke of Wellington... 1829), основанной на доводах против избыточных сбережений и за избыточные расходы. 3-20 Он внес определенный вклад в теории ценности, капитала и процента, но важней самого этого вклада является приданный им стимул: он был самостоятельно мыслящим человеком и не хотел принять в готовом виде основные принципы, предлагаемые ему смитовской традицией. Будучи дилетантом и с точки зрения зарождающейся профессионализации в какой-то мере аутсайдером, он был сильным и в большинстве случаев здравомыслящим автором. 3-21

Единственным писателем, кто отдал справедливость Рамсею, был Маркс, представивший полный разбор его произведений в своей книге «Теории прибавочной стоимости». 3-22 Даже профессор Селигмен, возродивший память о нем (Essays in Economics), придавал, по моему мнению, неоправданно большое значение влиянию на него французских авторов. Правда, что его предшественником, особенно в отношении теории предпринимательства и прибыли, был Сэй. Правда и то, что Рамсей не был первым, кто ввел эти идеи в английскую экономическую науку, и что он мог «позаимствовать» их из вторых рук. Но он лучше других синтезировал материал, и, что значительно важнее, многие важные детали принадлежали ему. Легко заметить, что он не достиг известности, но при этом близко подошел к ней, а недостаточный успех, возможно, больше объясняется его непопулярной позицией против протекционистских мер в сельском хозяйстве, чем самыми серьезными недостатками в его работе. Следовательно, нет оснований его недооценивать. 3-23

Рид3-24 уменьшил свой шанс на успех некоторыми несообразностями, особенно своим сомнительным теоретизированием о праве на богатство (Right to Wealth). Его нападки на социалистов-рикардианцев представляют для нас мало интереса. Тем не менее его работа имеет для нас некоторое значение, поскольку свидетельствует о влиянии Бейли, последователем которого в отношении критики Рикардо был Рид, а также о наличии антирикардианского течения, набравшего силу около 1830 г. К тому же он имел собственные заслуги и влияние, в частности в области анализа прибыли и процента. Из числа авторов, непосредственно испытавших на себе это влияние, наиболее известным является Скроуп, 3-25 реформатор денежного обращения, который был не только создателем бесчисленных памфлетов на темы денег и банковского дела, закона о бедных, труда сельскохозяйственных рабочих и др., но и довольно значительным экономистом-теоретиком. В написанной для широкого читателя работе Principles of Political Economy (1833) его анализ не был развит удовлетворительным образом. Мы можем отметить его оригинальные идеи о народонаселении и «табличном стандарте». Но в данный момент я имею в виду другое. Значительно важнее для нас его проникновение в суть экономического равновесия: он понял, как механизм спроса и предложения, зависящий от стремления каждого участника рынка максимизировать доходы, решает проблему аллокации ресурсов (производства) и проблему образования дохода (распределения), расправляясь, между делом, со всей схемой Уэста—Рикардо. Он достиг успехов также в анализе процента и прибылей. В этой области он, по-видимому, обязан кое-чем Риду.

Все до сих пор упомянутые в данном разделе работы, а наш список весьма неполон, были нерикардианскими или антирикардианскими, в то время как совершенно невозможно составить параллельный список рикардианских произведений. Более того, антагонизм по отношению к схеме Уэста—Рикардо, демонстрируемый указанными работами, был, главным образом, научным, а не политическим: враждебность Рида по отношению к социалистам-рикардианцам могла бы настроить его против рикардианской теории ценности, но, что касается остального, я не могу найти мотива для политических антагонизмов между этими писателями и рикардианцами. 3-26 Теория, сводящая все разногласия между экономистами к политическим разногласиям и всегда следящая за тем, «за что стоит данный человек», терпит неудачу в данном случае, как и в случае победы теории предельной полезности в следующий период. В заключение отметим, что работы, лишь малая часть которых стала объектом нашего рассмотрения, заставляют нас по-новому взглянуть на последующие достижения: непрерывность научной мысли открывается каждому, кто обращает внимание на указанные нами произведения, полностью затерявшиеся в обычном повествовании о преобладающем рикардианстве (в этом повествовании Дж. С Милль фигурирует как рикардианец), сенсационно разбитом вдребезги «революцией», произошедшей около 1870 г.

Последний автор, чье имя я собираюсь упомянуть, Торренс, 3-27 не может быть охарактеризован как антирикардианец. Но его нельзя отнести и к числу рикардианцев. Профессор Селигмен доказывал приоритет Торренса по отношению к Мальтусу и Уэсту в независимом открытии «рикардианской» теории ренты, а также его приоритет по отношению к Рикардо в открытии принципа сравнительных издержек. С одной стороны, этого достаточно, чтобы обеспечить ему место в истории анализа; с другой стороны, кажется, что это позволяет включить его в рикардианскую группу. Однако его достижения в области общей теории являются совершенно отчетливо нерикардианскими или антирикардианскими. Правда, их трудно оценить, так как Торренс отличался небрежностью в формулировках и не был хорошим аналитиком, поэтому его зерна основательно. смешаны с мякиной. Он не принял центральной рикардианской доктрины, выводом из которой является тезис о том, что прибыли зависят исключительно от заработной платы. Но его доводы против нее дают веские основания предполагать, что он не смог понять смысла этого тезиса Рикардо. Положение, выдвинутое им взамен данного тезиса, могло бы быть справедливо в том значении, которое он ему придавал. Но оно недостаточно ясно. Торренсу требуется интерпретатор, способный сделать для него то, что сделали для Рикардо его поклонники около 1890 г. Пока не найдется такого интерпретатора, который преуспел бы в осуществлении этой задачи, преждевременно (что было однажды сделано) ставить его в один ряд с Рикардо и Мальтусом как одного из «основателей классической школы» (возможно, это была реакция на презрительную трактовку его творчества в других случаях).