4. Франции

Чтобы увидеть французскую экономическую науку того периода в истинном масштабе, следует учитывать два фактора. Прежде всего, не следует забывать, что вплоть до 1848 г. парижская сцена была до такой степени охвачена литературной и другой деятельностью социалистических групп, что это не шло ни в какое сравнение с аналогичным явлением в других странах. Не столь заметной, но не менее важной в долгосрочном плане являлась также литературная и прочая деятельность католических критиков экономического и политического либерализма («принципа 1789г.»); эта деятельность выходила за рамки критики и была нацелена на проведение католической социальной реформы. 4-1 Светские буржуазные публицисты ультралиберальных убеждений образовали третью группу. Все это представляет невероятно интересный материал для социологии политических и общественных идей, но мало что дает для истории экономической науки. В этот период была проделана отличная работа с фактическим метариалом. Список в высшей степени достойных трудов увенчало великое произведение Ле Пле. В остальном упоминания достойны только два первоклассных ученых (разумеется, кроме Курно) — это Ж.-Б. Сэй и Сисмонди.

Жан-Батист Сэй (1767-1832) был одним из тех, кто подтверждает две важные, хотя несколько парадоксальные истины: во-первых, иногда, чтобы правильно оценить человека и определить ему правильное место, необходимо защитить его не только от врагов, но также от друзей и даже от него самого; во-вторых, существует фундаментальное различие между поверхностным изложением материала и поверхностной мыслью. 4-2 Действительно, в работах Сэя читателя прежде всего поражает поверхностность. Его аргументация представляет собой такой плавный, прозрачный поток, что читатель вряд ли останавливается, чтобы подумать, и вряд ли подозревает, что под этой гладкой поверхностью могли бы скрываться более глубокие вещи. Это принесло ему стремительный успех у многих и стоило неодобрения меньшинства. Иногда он действительно видел важные и глубоко запрятанные истины; но даже в этом случае он раскрывал их в тривиально звучавших выражениях. Он никогда не старался (как поступал даже Рикардо) так четко выразить свои мысли, чтобы каждый воспринял их адекватно, чтобы они устояли перед критикой и не устарели. Он также неизменно плохо защищал свою позицию в полемике, отвечая на критику лишь отрывочными замечаниями и не затрачивая на это необходимого труда. Следовательно, историк должен за него восстанавлизать авторскую аргументацию, но при этом часто не принимать во внимание неудачные выражения или даже отбрасывать некоторые явные глупости в его рассуждениях, которые могли объясняться только небрежностью. Каждый понимает, что то же самое необходимо делать для Рикардо и Маркса; однако шероховатость поверхности их произведений побуждает копать глубже. Но мало кто из экономистов был способен и, главное, стремился оказать эту услугу Сэю.

Таким образом, его заслуги никогда не получали должной оценки. Огромная популярность его «Трактата» как учебника (самый грандиозный успех он имел в Соединенных Штатах) только подтвердила правильность диагноза современных и более поздних критиков, согласно которому он был не более чем популяризатором А. Смита. Действительно, книга получила столь широкое признание именно потому, что, казалось, избавляла нетерпеливого или плохо подготовленного читателя от необходимости пробираться сквозь чащу «Богатства народов». Таковым в основном было мнение рикардианцев, относившихся к Сэю с некоторым уважением по причине восприятия ими его закона рынков, 4-3 но в остальном принижавших его как автора (см. комментарии МакКуллоха к работам Сэя в Literature of Political Economy), способного подняться до мудрости А. Смита, но не сумевшего возвыситься до Рикардо. Для Маркса он был просто «пошлым Сэем» (der fade Say). Для более поздних критиков он был одним из выразителей экономического либерализма, уже по одной только этой причине достойным пренебрежения. Он не был забыт в теории циклов, но и там его закон был признан или ошибкой, или бесполезной тавтологией. В наше время он испытал нечто вроде ренессанса. Закон рынков Сэя был провозглашен (ошибочно, как мы увидим) основой всей структуры классической экономической науки в кейнсианском значении слова (см. выше, глава 1, § 1). Это придало ему пагубное для него, но все-таки значение.

Однако обманчивая поверхностность ввела в заблуждение и сторонников Сэя. Даже для тех французских историков, кто был готов защитить его память, он был главным образом популяризатором — а один из них даже назвал его «вульгаризатором» — учения А. Смита. Правда, к этой заслуге они добавили и другие, которые мы, забежав вперед, можем упомянуть. Сэй заключил вопросы, обсуждаемые в экономической науке, в схему «производство, распределение и потребление»; созданием своей методологии экономическая наука до некоторой степени обязана ему; он указал направление разработки теории ценности на базе полезности; он помог установить триаду факторов: земля, труд, капитал; он подчеркнул значение фигуры предпринимателя, используя термин, встречающийся у Кантильона. И, конечно, он был автором закона рынков. Все это, по общему мнению, составляет лишь скромную заслугу, так как некоторые из его достижений сами по себе имеют небольшое значение или даже сомнительную ценность. Мы их все прокомментируем в свое время. В настоящее время нас занимает основная ошибка, искажающая оценку роли Сэя в истории экономической науки, а именно обычная интерпретация его отношения к учению А. Смита.

Работа Сэя выросла на основе чисто французских источников, если считать Кантильона французским экономистом. Он осуществлял традицию Кантильона—Тюрго, и именно из нее могли развиться (что в действительности и произошло) все основные черты его анализа, включая, между прочим, его схему систематизации и его категорию предпринимателя. 4-4 Наиболее важной из этих черт и действительно великим вкладом в экономический анализ является, несмотря на туманность и несовершенство формулировки, 4-5 его концепция экономического равновесия; творчество Сэя — самое важное звено в цепи, ведущей от Кантильона и Тюрго к Вальрасу.

Для нас имеют значение только два факта биографии Сэя. За исключением некоторых незначительных случаев во время Французской революции, он был первым во Франции университетским преподавателем экономики, сначала в Национальной консерватории искусств и ремесел (1819г.), а затем в Коллеж де Франс (1830г.). В течение значительного периода своей жизни он занимался бизнесом и имел, таким образом, возможность получать из первых рук знания, которые он затем использовал в своих работах. Интеллектуалы, знакомые с деловым миром только по газетам, имеют обыкновение гордиться своей неангажированностью, однако совершенно очевидно, что существует другая сторона вопроса. Наиболее важными для нас публикациями Сэя являются его «Трактат политической экономии» (Traite d'economie politique. 1803; перевод Принсепа сделан в 1821 г. по 4-му изданию, которым опасно пользоваться, не обращаясь одновременно к 1-му, поскольку Сэй имел обыкновение забывать, что он в действительности имел в виду) и его письма. Его «Полный курс практической политической экономии» (Cours complet d'economie politique pratique. 1828-1829) не много добавляет к перечисленному. Его произведения (Oeuvres) входят в IX-XII тома серии Гийомена Collection des principaux economistes (1840-1848). «Трактат...» Сэя не требует «руководства для читателя». Но я хочу вновь предупредить, что ради получения пользы от прочтения этой работы требуется затратить значительно больше труда, чем кажется.

Ж. К. Л. Симонд, называвший себя «де Сисмонди» (1773-1842), был фермером и политиком-любителем (прекрасные возможности попрактиковаться в реализме); но прежде всего он мирской интеллектуал, любивший жить вдали «от света», и историк. Я полагаю, что его главной работой является «История итальянских республик средневековья» (Histoire des republiques italiennes du moyen age. 1807-1818). В моем распоряжении имеются лишь отрывочные сведения об этой 16-томной работе, однако еще меньше я могу сказать в отношении его 31-томной «История французов» (Histoire des Francais. 1821-1844). Из остальных его исторических произведений, охватывающих также историю литературы, я знаю только Histoire de la Chute de 1'empire remain... (1835), научные недостатки которой частично компенсируются в глазах экономиста интересными социологическими картинами и анализом. Экономическая теория Сисмонди в значительной мере более английская, чем французская. Его «Торговое богатство» (Richesse commerciale. 1803) на самом деле написано не совсем в смитовском духе, как считалось, даже если не принимать во внимание несмитовские рекомендации во 2-м томе. Здесь иногда проявляется настоящий Сисмонди — Сисмонди более позднего времени. В целом, однако, традиционное мнение довольно близко к истине. Репутация Сисмонди как экономиста основана на его «Новых принципах политической экономии» (Nouveaux Principes d'economic politique... 1819). 4-6 Но мы знаем, что основные фрагменты этой работы в действительности были написаны к 1815 г. для статьи, предназначенной Сисмонди для энциклопедии Брустера (Brewster. Edinburgh Encyclopaedia), хотя эта статья была опубликована только после выхода в свет Nouveaux Principes... К тому времени он уже владел всеми элементами связываемой с его именем доктрины. Его позднейшие работы, такие как «Этюды о политической экономии» (Etudes sur 1'economie politique. 1837-1838), подчеркивали и развивали основные моменты (и претензии автора), но не добавили ничего существенно нового. 4-7

Работа Сисмонди сразу же получила критический отклик, особенно со стороны рикардианцев. Когда события обернулись против последних, слава Сисмонди стала расти и упрочиваться до тех пор, пока вместе с социальными реформаторами и противниками свободной конкуренции (laisser-faire) вообще он не был вознесен на такой пьедестал, где по этикету полагалось получать знаки уважения. Отчасти это объяснялось его общими взглядами, имеющими мало отношения к аналитическим достижениям. Сисмонди заявлял, что истинным объектом экономической науки является человек, а не богатство. Он нападал на рикардианство как на чистую, причем нереалистичную «хрематистику». 4-8 Он вновь защищал необходимость вмешательства государства в экономику. Он был полностью на стороне рабочих. Каждый, выступающий с таких позиций, мог быть уверенным в одобрении одной стороны и во враждебной критике другой. Следует добавить, что он действительно был одним из наиболее видных предшественников более поздней Sozialpolitik и что некоторые из его рекомендаций, например предложение заставить нанимателей гарантировать своим рабочим страховку от безработицы, болезни и нужды в преклонном возрасте, действительно оригинальны. 4-9 В области экономического анализа репутация Сисмонди основана главным образом на его аргументации против закона Сэя и на его теории кризисов, вызываемых недопотреблением (если его теорию действительно можно так охарактеризовать; см. ниже, глава 7, § 6). Но даже если бы некритическое признание, пришедшее к нему на этом основании (главным образом со стороны экономистов, которые не были сильны в экономической теории), было более оправданно, отмеченные факты не выразили бы его истинного значения в истории анализа.

Отличительной чертой анализа Сисмонди является его связь с динамической моделью экономики в современном значении этого термина. С терминами «статика» и «динамика» мы уже встречались. Используем представившуюся возможность, чтобы сделать первый шаг к более близкому знакомству с их значением. Начнем со знаменитого утверждения Рикардо, содержащегося в письме к Мальтусу: 4-10 «Вы всегда имеете в виду непосредственные и временные эффекты... [я] сосредоточиваю все свое внимание на перманентном состоянии вещей, которое из них вытекает». Высказывание не совсем верно, но, будучи справедливым, оно означало бы следующее: допустим, перед нами экономический процесс, который идеально сбалансирован и идеально приспособлен к своим параметрам; затем произвольно произведем некоторые изменения в каком-либо элементе или элементах этого процесса, скажем в некоторых ценах или производимых количествах; это нарушение немедленно приведет к адаптациям, причем некоторые из них, в свою очередь, приведут к дальнейшим нарушениям процесса; но в итоге, когда все со временем выправится, возникнет новое идеально сбалансированное состояние экономического организма, в совершенстве приспособленное к своим параметрам. 4-11 Очевидно, Рикардо придерживался мнения, что важно исследовать свойства этого нового «нормального» состояния в сравнении со свойствами того «нормального» состояния, с которого мы начали: новые «перманентные» доходы, цены и количества сравниваются со старыми доходами, ценами и количествами. Для этой процедуры позднее был введен термин «сравнительная статика» (см. ниже, часть IV, глава 7, § 3). При этом, конечно, подразумевается, что последовательность промежуточных или «переходных» состояний, через которые должна пройти система на пути к новому «нормальному» состоянию, не влияет на последнее; иными словами, новое «нормальное» состояние зависит только от старого «нормального» состояния и от характера нарушения, но не от последовательности переходных состояний; подразумевается также, что переходные состояния относительно не важны, по крайней мере в том смысле, что они не представляют каких-либо очень интересных проблем для анализа.

Сисмонди так же некритично, как А. Смит и Рикардо, допускал, что подобное состояние нового равновесия (он использовал термин «равновесие») возникает со временем. Но он настаивал, что дорога к нему может быть столь длинной и проходить через такие препятствия (он говорил об «ужасных страданиях»), что практически лишает аналитика возможности беспечно относиться к побочным явлениям. До сих пор все шло хорошо. Мальтус (независимо от Сисмонди) приходил к тому же выводу. Но Сисмонди предпринял следующий шаг, и эту заслугу он не должен делить с Мальтусом или кем-либо еще, за исключением, возможно, Кенэ. Он понял, что наиболее важная из всех причин того, что переходные явления составляют суть экономического процесса, а следовательно, имеют отношение не только к практическим проблемам, но и к фундаментальной теории, заключается в связи экономического процесса с цепью определенных последовательностей, которые исключают одни формы адаптации и навязывают другие. Это легче представить на примере. Если бы денежный доход, генерированный данным процессом производства, всегда тратился на продукцию того же самого процесса производства, то у нас была бы причина полагать, 4-12 что общественная «покупательная способность» и производство товаров и услуг, если отвлечься от личных ошибок, всегда соответствуют друг другу. Таким образом, по крайней мере потенциально, товары и услуги всегда можно было бы продавать по ценам, покрывающим издержки. Но допустим, что экономический процесс разрезан на периоды следующим образом: денежный доход любого периода t генерируется процессом производства, продукция которого появляется на рынке в период t+ 1; и этот же самый доход тратится в период t на выпуск продукции периода t- 1. В этом случае устраняется одна из причин, по которой мы должны думать, что доход и выпуск продукции соответствуют друг другу в вышеприведенном смысле: денежный доход за период t является результатом решений, принятых в период t, в то время как выпуск продукции, предлагаемый в период (, является результатом решений, принятых в период t-1, т.е., возможно, эти решения были приняты в других обстоятельствах; этот факт может, очевидно, стать источником трудностей адаптации и возникновения новых явлений. Пример чрезмерно упрощен и нереалистичен в силу других причин, но его достаточно, чтобы показать, что экономический процесс — это система периодичностей и лагов, и только в силу одного этого возникает целый океан проблем, которые просто не существуют для рикардианской или других экономических теорий того же типа. Анализ, учитывающий данный факт и делающий попытки рассмотрения этих проблем, называется динамическим. Мы займемся им позднее (часть IV, глава 7; часть V), а сейчас мы прервем наши рассуждения на эту тему, так как пока нам достаточно определить отличительную черту анализа Сисмонди.

Нельзя сказать, что кто-то из исследователей мог остаться в неведении относительно фактов, на которые мы только что бросили беглый взгляд. Начиная со времен меркантилистов можно составить длинный список аналитических работ, содержащих бессистемные, рудиментарные элементы динамического анализа. В этот список можно было бы поместить даже Рикардо. Однако великой заслугой Сисмонди было систематическое и четкое использование схемы периодов — он был первым, кто применил на практике специальный метод динамики, который получил название анализа периодов. Более того, он ясно увидел всю важность этого метода, и в частности искажения, несоответствия и препятствия, возникающие в результате того, что экономическая жизнь связана с последовательностями, каждый элемент которых определяется прошлым и в свою очередь определяет будущий. В то же время это была его единственная великая заслуга в области анализа. Он столь неловко обращался со своим собственным инструментом, равно как и с другими своими идеями, что нанес ущерб их эффективности. И другие аргументы, выдвинутые им против рикардианской системы и в пользу предлагаемой альтернативы, технически были столь ущербны, что рикардианцам удавалось без труда разделаться с ними, даже не воспринимая их вполне серьезно. Таким образом, мы еще раз сталкиваемся с ситуацией, когда ученый вполне справедливо потерпел неудачу, но на другом уровне обсуждения был тем не менее прав. Рикардианское суждение о Сисмонди во второй половине XIX в. разделяли и нерикардианцы. Одобрение тех, кто ценил его пылкие социальные симпатии, или простой факт, что он нашел несовершенство в капиталистическом процессе, не компенсировали этого в том, что касалось экономической теории, так как для компетентного теоретика такая похвала скорее подтверждала худшие опасения. 4-13

На кафедре Коллеж де Франс4-14 Сэя сменил итальянец Росси, которого, в свою очередь, сменил Шевалье4-15, чье пребывание на этой должности продлилось до 1879г., а на смену Шевалье пришел его зять Поль Леруа-Больё, деятельность которого практически охватывает весь следующий период. Эту преемственность в преподавательской работе следует отметить, так как она являлась также преемственностью в отношении духа науки и доктрины. Истинным продолжателем дела Сэя где-то в поднебесье был Вальрас. Но на менее высоком уровне и в том, что касается «прикладной политической экономии», отношения к экономической политике, систематизации, а также нижних уровней экономической теории, эти ученые (Росси в меньшей степени, чем двое других) могут рассматриваться как преемники Сэя и как ядро школы, которая, если считать датой ее создания 1803 г. — год публикации «Трактата» Сэя, может гордиться своей почти столетней историей. Мы рассмотрим ее в следующей части. В настоящее время, упоминая об этом самом по себе интересном факте, мы ограничимся следующими комментариями. Во-первых, в рамках несоциалистической политической экономии эта группа не встретилась с серьезной оппозицией до следующего периода. В течение рассматриваемого периода и несколько выходя за его пределы она управляла самодержавно, контролируя, в частности, профессиональные журналы и институты, а также Общество политической экономии, которое было основано, как и Journal des economistes, в 1842 г. Во-вторых, школа и все ее приверженцы (отчасти, как указывалось выше, из-за наличия до 1848 г. сильной социалистической угрозы буржуазному обществу) были в большой степени сторонниками либерализма в духе laissez-faire и антиэтатистами. 4-16 Этим, естественно, объясняется враждебность современных критиков, в том числе и по отношению к самому Сэю, но было бы излишне указывать, что их уничижительные суждения неисторичны. В-третьих, многие члены школы обладали чудесным характером, высоким интеллектом и огромным опытом в практических делах. Однако, в-четвертых, отчасти вследствие практической направленности их ума и слишком большой сосредоточенности на вопросах экономической политики им не хватало интереса к чисто научным вопросам, и в результате они оказались почти полностью бесплодными в том, что касается достижений в области анализа. Само существование группы покажется современному радикалу препятствием на пути «прогресса». То же самое кажется и нам, но с совершенно другой точки зрения и в другом смысле.

Но для полноты картины следует упомянуть еще несколько имен. Во-первых, я упомяну два наиболее выдающихся имени из всей группы, чтобы проиллюстрировать как можно полней достоинства школы, хотя эти же имена служат также иллюстрацией ее слабостей. Это Дюнуайе (1786-1863) и Курсель-Сенёй. 4-17 Затем мы отметим достойных авторов Ж.-А. Бланки и Жозефа Гарнье. 4-18 Их работы пользовались успехом при жизни авторов, и позднее обоих, особенно Гарнье, цитировали долгое время. Мы не можем совсем обойти молчанием третьего автора — Дестюта де Траси, 4-19 которого также очень часто цитировали, хотя в основном его современники. При случае мы упомянем и других, но нам больше не представится возможности упомянуть Канара и Бастиа, потому сделаем это здесь.

Произведение Канара (Canard N. F. Principes d'economie politique. 1801) — любопытное возрождение работы Кантильона (Саntillon. Trois rentes) — иногда приводится в списке ранних вкладов в математическую экономию (по причине использования там нескольких ничего не значащих алгебраических формул), иначе оно было бы заслуженно забыто и избежало бы приключившегося с ним несчастья, которое заключалось в том, что оно было «увенчано» той же самой Французской академией, которая позднее не удостоила признания Курно и Вальраса. А те из «Олимпийцев», кто особенно болезненно воспринимал это небрежение из-за почестей, возданных Канару, мстили ему, выказывая уничтожающее презрение, даровавшее ему незавидное бессмертие: в истории научных сообществ Канару навсегда обеспечено место. Однако его книга далеко не худшая из когда-либо написанных. Она оказала некоторое влияние на Сисмонди.

Фредерик Бастиа (1801-1850) получил незаслуженную известность благодаря безжалостным критикам. Его можно уподобить купальщику, который наслаждается купанием на мелководье, но затем заходит слишком глубоко и тонет. Опытный фритредер и энтузиаст laissez-faire, он обрел имя благодаря блестяще написанной статье De 1'influence des tarifs francais et anglais sur 1'avenire des deux peoples (Journal des economistes. 1844), лившей воду на мельницу небольшой парижской группы фритредеров, пытавшихся продублировать агитацию Кобдена в Англии. За этим последовала серия «Экономических софизмов» (Sophismes economiques), остроумие которых (прошение производителей свечей и связанных с ними отраслей защитить их от нечестной конкуренции солнца и тому подобные вещи), весело игравшее на поверхности фритредерской аргументации, восхищало с тех пор многих. Бастиа руково дил французской фритредерской ассоциацией, развивая небывалую деятельность, и направил свою легкую артиллерию против своих соотечественников-социалистов. До определенного момента его деятельность не представляет для нас интереса. Имя Бастиа, вызывавшее восхищение у сочувствующих его идеям и осыпанное оскорблениями оппонентов, могло бы дойти до потомства как имя самого блестящего журналиста-экономиста в истории. Но в последние два года своей жизни (стремительная карьера Бастиа охватывает только 1844-1850 гг.) он принялся за работу другого рода, первый том которой — «Экономические гармонии» (Harmonies economiques) — был опубликован в 1850 г. Призываю читателя понять, что вера Бастиа в безусловную свободную конкуренцию (его знаменитый «оптимизм») или любой другой аспект его социальной философии не имеет никакого отношения к неблагоприятной оценке, которая, как мне кажется, здесь напрашивается, хотя именно этой верой мотивирована большая часть критики в его адрес. Лично я даже думаю, что исключительный упор Бастиа на гармонии классовых интересов скорее менее глуп, чем исключительное подчеркивание антагонизма классовых интересов. Нельзя также утверждать, что в его книге совсем нет хороших идей. Тем не менее недостаток способности к аргументации или, во всяком случае, способности обращаться с аналитическим аппаратом экономической науки лишает труд Бастиа права на наше обсуждение. Я не утверждаю, что Бастиа был плохим теоретиком. Я утверждаю, что он не был теоретиком. Этот факт не умаляет других достоинств автора. Я ничего не сказал об обвинении его в плагиате по отношению к Кэри, о чем говорил сам Кэри, а затем упоминали Феррара и Дюринг. Поскольку я не вижу научных достоинств в «Экономических гармониях», этот вопрос в любом случае не представляет для нас интереса. Читатели, которых привлечет эта книга, могут обратиться к ее взвешенной и квалифицированной трактовке, осуществленной профессором Э. Тейяком и опубликованной в Pioneers of American Economic Thought (перевод на английский язык сделан профессором Э. А. Джонсоном в 1936 г.). Ему удалось достаточно убедительно установить, что многое, казавшееся на первый взгляд несомненным плагиатом, объясняется тем, что Бастиа и Кэри пользовались одними и теми же французскими источниками. Второе издание Полного собрания сочинений Бастиа (Bastia. Oeuvres completes) с биографией автора было опуб ликовано в 1862-1864 гг.

Что касается остального, то мы должны удовольствоваться упоминанием одного из лучших, как я полагаю, учебников «классической экономической теории» — «Краткого курса» Шербюлье (Cherbuliez. Precis). 4-20