Я. Соколов. Лука Пачоли: Человек и мыслитель

 

Откройте очи ваши и посмотрите: кто суть, которые приходят.

Д. Савонарола

Каждый образованный человек независимо от того, какую профессию он избрал, знает или хотя бы слышал об одном из самых замечательных периодов в истории человечества, об эпохе Ренессанса — великом времени Возрождения. «Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености» [Маркс, т. 20, с. 346]. Так писал ф. Энгельс, так думали и думают все, кому дороги сокровища человеческой культры.

Титан — это самое точное слово по отношению к таким людям, как Леонардо да Винчи (1452—1519), Микеланджело (1475-1564), Рафаэль (1483-1520), Николай Коперник (1473—1543), Альберт Дюрер [1471-1528), Христофор Колумб (1451-1506), Васко да Гама (1469-1524), Америго Веспуччи (1451-1512), Никколо Макьявелли (1469—1527). В эту плеяду входит и математик Лука Пачоли [Пачоли писал свою фамилию или по-латински — Pacciohis, или по-итальянски, в последнем случае он писал Pacciuolo, или Pacioli. В настоящее время принят второй вариант написания фамилии. Готовясь к 450-летию со дня выхода «Трактата о счетах и записях», бухгалтеры США провели дискуссию о правильности написания фамилии автора книги [Boursy; Roover, 1944. Taylor, 1944]. С 1500 по 1938 г. из пятидесяти авторов 29 писали Пачоло и только 1 Пачоли. Остальные относились к написанию фамилии безразлично. Ф. Мелис, Р. Олотт и Э. Стевелинк считали оба написания правомерными [Haulotte, 33], но писали только одно — Пачоли, поскольку это соответствует тосканскому диалекту, а автор Трактата происходит из Тосканы. (Написание Пачоло соответствует венецианскому диалекту. В настоящее время все известные нам авторы пишут Пачоли.) ].

УЧЕНИК

Он родился в 1445 [ П. Жуаник указывает без обоснования — 1447 г. [Jouanique, с. 9].] году в Борго Сан-Сеполькро, по-итальянски это звучит не слишком радостно: город Святого гроба. Городок, а это был именно маленький провинциальный городок, принадлежал «Афинам Возрождения» — Флоренции, городу-республике, хотя в этническом и географическом отношении его следует отнести к северной Умбрии.

Борго Сан-Сеполькро упирается в правый берег Тибра, желтоватые воды которого плавно и быстро текут к Риму; с другой стороны городок прилепился к огромной горе — Монте Казале. В городе жили ремесленники, а на горе, в монастыре, построенном в XIII в. францисканцами, монахи нищенствующего ордена, именовавшие себя, согласно воле папы Гонория III (1216—1227), миноритами.

Весьма уважаемое в городе семейство возглавлял Бартоломео Пачоли, отец трех сыновей; одного из них звали Лука. В детстве мальчик помогал местному торговцу Фолько де Бельфольчи [Haulotte, с. 36]. Большое влияние на воспитание и образование Луки оказал его дядя по матери — Бенедетто, капитан армии Альфонса V (1416—1458). Мы не знаем, сколько было лет будущему бухгалтеру и математику, когда его отдали учиться в мастерскую художника Пьеро делла Франческа (1416—1492), слава которого гремела по всей Италии. Это была первая встреча маленького мальчика с великим человеком — художником и математиком.

Как свойственно людям эпохи Возрождения, учитель Л. Пачоли не был только художником, и мастерская его напоминала скорее своеобразный «университет культуры», чем школу живописи в узком и сугубо специальном смысле этого слова [ «Самой замечательной особенностью мастерских крупных художников XV века, — писал А. К. Дживелегов, — было то, что ученики знакомились там не только с приемами и методами живописи, скульптуры и архитектуры, но и с основами точных наук» [Дживелегов, с. 8].].

«В созданном Пьеро делла Франческа мире, — писал В. Лазарев, — парит железный закон чисел, поэтому он так ясен и логичен. Его господствующая сила — человеческий разум, вся и все себе подчиняющий, внутренняя просветленность и стоическая бесстрастность» [Лазарев]. Ученики, по мере своих сил и способностей, должны были приобщаться к ясному и логичному миру учителя.

Судя по тому, что мы знаем о Л. Пачоли, можно предположить, что чувство прекрасного было глубоко присуще ему. Вместе с тем он не был и, очевидно, не мог быть человеком искусства. Франческа был художником и ученым, но только вторая ипостась учителя нашла отзвук в сердце ученика. Юный Лука Пачоли, прирожденный математик, был влюблен в мир чисел, «число представлялось ему, как и его учителю, неким универсальным ключом, одновременно открывающим доступ к истине и красоте» [Лазарев]. На первом месте стоит истина, занятия наукой посвящены ей.

До девятнадцати лет Пачоли работает и учится в мастерской.

Рутинные занятия сопровождаются церковными праздниками и поездками в другие города, куда по той или иной причине мэтр берет юного Луку с собой. Чаще всего ездили в Урбино к герцогу Федерико де Монтефельтро.

Это очень богатый двор, а его хозяин — человек, преданный великому миру искусства и науки. Он любит собирать художников, архитекторов, поэтов, ученых. Одна из самых ярких личностей в его окружении — Леон Баттиста Альберти (1404—1472) — ученый, писатель, музыкант, но прежде всего — великий зодчий. Он порвал с канонами средневековой готической архитектуры и стал возрождать великое наследие Древнего Рима.

Не знаю как, но во время одной из поездок в Урбино юный Пачоли сумел понравиться Альберти. Это был счастливый случай в жизни будущего «отца бухгалтерии».

В те времена «новые итальянцы», а Альберти можно вполне причислить к людям этой формации, полагали, что ценны не герои, чья грудь пропитана «пылью затерянных хартий», а просто активные люди, те, кто умеют делать деньги и добывать великие сокровища. Прежде всего человек не должен быть бедным — вот лозунг того времени. Лозунг скрытый, но явный, никто публично старается не произносить его, но все это чувствуют и почти все к этому стремятся. Может быть, только самый великий человек той эпохи — Леонардо да Винчи говорит откровенно, что «служит тому, кто больше платит» и «что ему почти все равно, чем заниматься и за что получать деньги» [Цит.: Лосев, с. 409].

А многим из тех, кто не обладал талантами Леонардо, казалось, что самый короткий путь к успеху лежит через торговлю. (Увы! Так многие думают и сегодня.)

И Альберти, любя юного прозелита, рекомендует его венецианскому купцу Антонио де Ромпиази. Очевидно понимая, что художником ему не быть, Пачоли едет в Венецию. Это был 1464 год.

Он поселился на острове Гвидека — одном из 70 островов, на которых расположилась «сильнейшая морская и колониальная держава тогдашней Европы» [Прокофьев, 1960, с. 263].

В новом городе у нового хозяина он становится воспитателем трех сыновей богатого купца. Благодаря учителю их имена дошли до нас: Бартало, Франческа, Паоло. Воспитывая детей, он учит их тому, что знает и понимает сам; часто он учится вместе со своими учениками, посещая публичные лекции знаменитого математика Доменико Брагадино в школе Риальто [ Он учится больше и лучше своих учеников. Вот какое место мы находим в «Summa»: «Благодаря родительскому и братскому покровительству этих лиц (Ромпиази. — Я.С.), живя в их доме, я имел возможность усовершенствоваться в науках под руководством сира Доменико Брагадино» [Цит.: Бауэр, 1911, с. 51]. На лекциях Брагадино Пачоли знакомится с будущим видным математиком — Антонио Корнаро, дружба с которым продлится многие годы. ], помогает отцу учеников в ведении конторских книг, приобретая первые навыки в деле, в историю которого ему суждено будет вписать несколько замечательных страниц. У Ромпиази Пачоли не только воспитывал детей, но, как он потом скажет, «путешествовал на кораблях, перевозящих товары» [Haulotte, с. 36].

В 1470 году он закончил свою первую книгу — учебник коммерческой арифметики [П. Жуаник утверждает, что это была книга по алгебре [Jouanique].], написанный для своих воспитанников. Э. Г. Вальденберг и О. О. Бауэр писали, что эта книга публиковалась [Бауэр, 1911]; Ярослав Кубеша отмечал, что «труд не был напечатан» [Kubesa]; Р. Олотт и Э. Стевелинк полагают, что эта «книга, очевидно, никогда не была напечатана» [Haulotte, с. 37]. В том же году Л. Пачоли прервал карьеру воспитателя, решив покинуть город; он уехал в Рим.

В те времена карта Италии представляла собой мозаику маленьких и враждебных друг другу государств. Древний Рим, центр всего католического мира, был вместе с тем и столицей Папской области — одного из государств Италии. Взгляду Луки Пачоли предстали многочисленные руины старой императорской столицы, огромное число обветшалых средневековых зданий, готовых рухнуть в любую минуту, и немногочисленные постройки новых великих зодчих. Одним из зачинателей нового архитектурного стиля был старый знакомый Пачоли — Леон Баттиста Альберти — второй великий человек на его жизненном пути. В доме Альберти был принят и поселился Пачоли. Беседы с ним и совместные занятия, теперь уже повзрослевшего юноши, оказали большое влияние на духовный мир математика и бухгалтера. Глубоко западут в сознание Пачоли слова Альберти: «Красота есть некое согласие и созвучие частей в том, частями чего они являются» [Лазарев] [ Может быть, красота бухгалтерии это и есть «согласие И созвучие» счетов, составляющих баланс, частями которого они являются. ]. Влюбленный в мир чисел Пачоли повторит за Пифагором (которому, в частности, приписывали сла ву изобретателя абака — древних счет) мысль о том, что число лежит в основе вселенной [Д.С. Мережковский в романе «Леонардо да Винчи» создал карикатурный образ Пачоли. Там же он называет Пачоли «монахом, сумевшим примирить Пифагора с Фомой Аквинским», — фраза столь же хлесткая, сколь и неверная. Фома Аквинский (1225—1274) создал философско-теологическую систему, которую разделяли доминиканцы. Пачоли принадлежал к ордену францисканцев, враждовавшему с доминиканцами. Томизм, получивший признание как неотомизм, стал официальной и общеобязательной доктриной католической церкви только при папе Льве XIII (1878—1903), а следовательно, Пачоли не разделял и не примирял и не мог разделять и примирять Фому Аквинского с Пифагором.].

В доме Альберти Пачоли расширил круг своих знакомств. Он осознает очень важную мысль: успех в жизни зависит от друзей, которых мы выбираем (или нас выбирают).

Не ясно семья делла Ровере обратила внимание на начинающего математика или он сам сумел обратить внимание на себя, но ясно одно, что это знакомство сыграло огромную роль в жизни Пачоли. Глава семейства в то время, о котором идет речь, Франческа делла Ровере, был генералом ордена францисканцев. В 1471 году он станет папой под именем Сикста IV. Оба его племянника хорошо относились к Луке Пачоли, но важной для Пачоли окажется дружба с Джулиано. (Он тоже со временем станет папой.)

Полагают, что Пачоли провел в Риме не более двух лет. Он постарался покинуть «самый неопрятный город тогдашней Европы».

ЭПОХА

В какое время живет человек, по законам того времени он и поступает. Этот очерк начат со слов Энгельса об эпохе титанов. И это верно: Ренессанс — эпоха титанов. Люди к концу XV в. сбросили оковы средневековой морали и впервые почувствовали себя свободными, почти каждый, в своих мечтах, считал себя титаном и старался думать и поступать как титан.

Мы ничего не поймем, если не представим себе, что значит в действительности жить в эпоху титанов. А именно в такое время родилась двойная бухгалтерия.

Это было страшное время.

Приведем тексты бесстрастного историка и философа А.Ф. Лосева. «В эпоху Ренессанса, — тихо и спокойно свидетельствует он, — гадали на трупах, заклинали публичных женщин, составляли любовные напитки, вызывали демонов, совершали магические операции при закладке зданий, занимались физиогномикой и хиромантией, бросали в море распятия с ужаснейшими богохульствами и зарывали в землю ослов для вызывания дождя во время засухи. В массовом порядке верили в привидения, в дурной глаз и вообще во всякого рода порчу, верили в черных всадников, якобы намеревавшихся уничтожить Флоренцию за ее грехи, но отстраненных заклинаниями праведника; околдовывали детей, животных и полевые плоды. Верили, что женщины совокуплялись с бесами и были колдуньями, хотя иной раз и добрыми. Публичные женщины для привлечения мужчин пользовались разными снадобьями, в состав которых входили волосы, черепа, ребра, зубы и глаза мертвых, человеческая кожа, детский пупок, подошвы башмаков и куски одежды, добытые из могил, и даже трупное мясо с кладбища, которое они незаметно давали съесть своим любовникам. Протыкали фигурки из воска и золы с известными припевами для воздействия на тех, кого изображали эти фигурки, мстили пророкам за их предсказания» [Лосев, с. 117].

«Когда умирал какой-нибудь известный человек, — продолжал Лосев, — сразу же распространялись слухи, что он отравлен, причем очень часто эти слухи были вполне оправданны» [Там же, с. 125]. «Казни, убийства, изгнания, погромы, пытки, заговоры, поджоги, грабежи непрерывно следуют друг за другом» [Там же, с. 125].

«Когда вместе с войском французского короля Карла VIII в конце XV в. так называемая французская болезнь, раньше вспыхивавшая в Италии эпизодически, начала распространяться в ужасающей степени, жертвами ее пали не только многие светские, но и высокопоставленные духовные лица» [Лосев, с. 125].

Действительно, волна своеволия и разврата захлестнула все слои общества. Но когда ее брызги падали на рясы духовных лиц, это было особенно заметно. «Священнослужители, — писал Лосев, — содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запрещающие священнослужителям «ради денег делаться сводниками проституток», но все напрасно. Монахи читают «Декамерон» и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами. Тысячи монахов и монахинь живут вне монастырских стен. В Комо вследствие раздоров происходят настоящие битвы между францисканскими монахами и монахинями, причем последние храбро сопротивляются нападениям вооруженных монахов. В церквах пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешены по обету изображения половых органов, исцеленных этими иконами» [Там же, с. 122].

В эпоху Ренессанса впервые католическая церковь признает существование ведьм. Булла Иннокентия VIII Summis desiolerantes (1484) освятила новые времена огнями инквизиторских костров. Сожжение ведьм становится «...специальной юридической обязанностью церковных руководителей. Подсчитано, что за 150 лет (до 1598 г.) в Испании, Италии и Германии было сожжено 30 тысяч ведьм» [Там же, с. 135].

А между тем в средневековой католической Европе действовал «Episcopi», в котором подчеркивалось, что «...тот, кто верит в реальность (колдовства и ведьм. — Я.С.), потерял веру в Бога» [В кн.: Шпренгер, с. 343]. Теперь веру в Бога теряет тот, кто не верит в колдовство и ведьм.

«Пороки и преступления, — считал Лосев, — были во все эпохи человеческой истории, были они и в средние века. Но там люди грешили против своей совести и после совершения греха каялись в нем. В эпоху Ренессанса наступили другие времена. Люди совершали самые дикие преступления, и ни в какой мере в них не каялись, и поступали они так потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя личность» [Лосев, с. 136-137].

Чувствовать себя личностью — это хорошо. Стирать границы между добром и злом — плохо.

Лука Пачоли — не мнимый, а действительный титан, и стать титаном в такие времена было подвигом. Думать о дебете и кредите, о тонкостях математики, а не об инкубах и сугубах, т.е. не заниматься самой прогрессивной из наук того времени — демонологией, было большим подвигом.

Стремясь к науке, он уехал из Рима.

ФРАНЦИСКАНЕЦ

Куда уехал Пачоли, не совсем ясно. Я. Кубеша приводил, по его же словам, «непроверенное предположение», что он уехал в Неаполь, собираясь там торговать.

В 1472 году Пачоли было 27 лет. Никаких видимых успехов ни в накоплении богатств, ни в занятии торговлей он не достиг. Время, в которое он жил, не радовало его. Скоро про это время Микеланджело напишет:

Отрадно спать, отрадней камнем быть.

О этот век, преступный и постыдный,

Не жить, не чувствовать — удел завидный.

Прошу, молчи, не смей меня будить.

Перевод Ф. И. Тютчева

И Лука Пачоли захотел «заснуть». Он надел на босые ноги сандалии, натянул коричневую грубо-шерстяную рясу и перепоясался белой веревкой с тремя узлами, в знак трех обетов: послушания, целомудрия и бедности.

Вопреки содержанию мрачных строк сонета, он уходил из мирской жизни, чтобы отдать себя науке. Может быть, в этот переломный момент перед его умственным взором предстала живопись его учителя Пьеро делла Франческа, который «примиряет нас с жизнью и утешает так же, как поэт, который, наделяя природу человеческими переживаниями, радуется вместе с тем ее бесконечному превосходству над людскими страстями и печалями» [Бернсон, с. 123].

«Причина счастья или несчастья людей, — писал Н. Макьявелли, — состоит в том, соответствует ли их поведение времени или нет», а Пачоли хотел «уснуть» не столько для того, чтобы «камнем быть», сколько из желания приобрести возможность идти по дороге жизненного успеха, в ногу со своим временем.

Был ли Л. Пачоли истинно верующим человеком? Мы этого не знаем. Мы можем вместе с А. Дюпоном предположить, что был [Dupont], а можем допустить, что фра (брат) Лука ди Борго Сан-Сеполькро, как теперь он стал называться, думал согласно с Кремонием и подобно многим людям Возрождения: «Intus ut libet, foris nt moris» — «Верьте как хотите, но говорите как принято» [ Основной аргумент А. Дюпона в пользу религиозности Пачоли — обилие в тексте трудов последнего ссылок на Бога. Однако сам Дюпон отмечал, что это была только особенность того времени. Во Франции в текстах бухгалтерских книг упоминания о Боге были уничтожены только после революции 1789 года [Dupont]. Не случайно многие исследователи сомневаются в религиозности Пачоли [Haulotte, с. 11; Taylor, с. 364].]. Очень скоро Ф. Гвиччардини (1483—1540) скажет иначе: «Думай как хочешь, но поступай так, как тебе выгодно». И не случайно М. Лютер будет утверждать, «что все итальянцы — сплошные безбожники». «В XV веке, — писал М. В. Алпатов, — божество не отрицалось, но земное в такой степени заслонило его, что оно стало чем-то вроде невоплотимого идеала» [Алпатов, с. 51].

Лоренцо Балла (1405—1457) учил, что для ученых занятий нужны четыре условия: 1) общение с коллегами, 2) хорошая библиотека, 3) удобное место и 4) свободное время [Баткин, с. 72].

Все это Л. Пачоли нашел в монашестве.

Вполне в духе своего времени монашество приносило Пачоли пользу: оно вводило его в определенную культурную среду [ В истории цивилизации францисканцы сыграли выдающуюся роль. Достаточно назвать таких философов, как Джованни Бонавентура (1221-1274), Дуне Скотт (1266-1308), Роджер Бэкон (1214-1292), Уильям Оккам (1285-1349). Все они были францисканцами. В ордене состояло множество замечательных ученых и музыкантов, например Ференц Лист (1811—1886). Так, что Пачоли выбрал хорошую компанию. Однако, как мы увидим дальше, и в хорошей компании умному человеку часто скверно приходится.], давало необходимый досуг для научной работы[Наука, или, как ее иногда называли, философия, — эта, по словам Данте, «дружба души с мудростью» представлялась единственной тихой гаванью в море житейских невзгод. «Быть философом, — писал Ф. де Санктис, — значило противостоять страстям и бежать от удовольствий, побеждать самого себя, хранить душевное равновесие в житейских превратностях» [Санктис, с. 188].], для продолжения образования и самообразования, снабжало достаточными денежными и материальными средствами, подчиняло церковной, а не светской юрисдикции; последнее обстоятельство обеспечивало необходимую поддержку для получения профессуры.

Лука Пачоли добивался максимально возможного: он хотел посвятить себя науке и ради этого стал монахом-францисканцем. Выбор был продиктован научными традициями, сложившимися в ордене, и семейными обстоятельствами — оба брата Луки Пачоли тоже были францисканцами. Может быть, и воспоминания далекого детства заставили Пачоли постучаться в эту дверь. А может быть, все объясняется протекцией могущественных францисканцев делла Ровере?

Официально орден францисканцев был нищенствующим, и Лука Пачоли, становясь фра Лукой ди Борго Сан-Сеполькро, принес обет бедности. Пройдет 450 лет, и французский бухгалтер Альбер Дюпон увидит в этом глубоко символический акт: отец бухгалтерии приносит за себя и за своих будущих коллег обет бескорыстия и бедности. И в самом деле знаменательно: на заре нового времени для бухгалтеров уже прокламируется бедность как принцип, а на закате будет отмечено, что обещанное сбылось.

Итак, он францисканец. Связи с могущественными людьми ордена открывают перед Пачоли многие двери и позволяют занять в новом для него обществе видное место.

Следует заметить, что в отличие от других монахов, которые стремились в монастырь, чтобы заживо уйти из жизни, францисканцы, напротив, принимали обет, чтобы войти в жизнь, чтобы слова Господа нести в мир и запечатлеть их в сердцах людей.

Это очень устраивало Пачоли.

Он думает о карьере университетского профессора, и такой подход позволял, даже заставлял его идти к людям.

В это время обстановка в ордене была сложной. Его раздирали страсти между двумя направлениями.

Последовательные францисканцы — обсерванты, настаивали на буквальном соблюдении обета бедности. Однако бедному человеку трудно жить в обществе, не имея собственности. Не случайно еще в 1322 году папа Иоанн XXII объявил ересью учение о том, что Христос и апостолы не имели собственности. Поэтому нищенствующие францисканцы, но уважающие и принимающие право собственности, составили в противовес обсервантам очень влиятельную группу — конвентуалов. Они считали, что бедность не порок, но все хорошо в меру. Пачоли примкнул ко второму течению. Он видел свою задачу в том, чтобы понять мир математики, чтобы понятое вложить в книги и чтобы написанное воплотилось в человеческие дела.

После пострижения он живет на родине в Сан-Сеполькро. Его учитель Пьеро делла Франческа пишет в 1475 году картину «Мадонна со святыми», среди святых доминиканский монах Пьеро Мартир (Петр Мученик); считают, что моделью послужил Пачоли [Haulotte, с. 43].

УЧЕНЫЙ

События показали, что Л. Пачоли правильно оценил свои возможности и сделал разумный выбор. 14 октября 1477 года [ Иногда преподавательскую деятельность Пачоли относят к 1475 году [Haulotte, с. 44].] он получил профессуру в университете Перуджи, а в ноябре прочитал свои первые лекции. Ему положили оклад в 30 гульденов, но уже 11 января 1478 года из внимания к тому, что «он уже два месяца читает лекции по геометрии и алгебре и оказал в оных превосходные познания и что, очевидно, ему жить нельзя на такое скудное содержание», разрешена ему прибавка в 20 гульденов. Судя по всему, Л. Пачоли оказался хорошим лектором. 4 июля 1478 года корпорация профессоров ввиду «необходимости иметь такого ученого и опытного преподавателя по означенному предмету и, относясь с уважением к его добродетелям и высокой нравственности», решила оставить Пачоли при занимаемой им кафедре еще на два года, увеличив ему вместе с тем содержание до 60 гульденов.

Сейчас очень трудно решить: много это или мало. Но можно отметить, что «плата профессорам, — писал Я. Буркхардт, — разнилась очень сильно; иногда университетам даже жертвовали капиталы. С развитием образования возникло и соперничество за обладание лучшими профессорами; в этой ситуации Болонья иногда тратила на университет до половины своих государственных доходов (20000 дукатов). Контракт с преподавателем заключался на время, иногда всего лишь на семестр, так что профессора вели такую же бродячую жизнь, как комедианты: впрочем, бывали и пожизненные контракты. Иногда с ученых брали обещание не преподавать в каком-либо ином месте. Кроме того, существовали неоплачиваемые, добровольные преподаватели» [Буркхардт, с. 186].

Однако в те времена полагали, что «плата не помешает преподавателям требовать от кандидатов подарков, традиционных во всех университетах» [Гофф, с. 86].

За время, проведенное в Перудже, Пачоли, готовясь к лекциям, написал развернутые конспекты двух курсов: «Алгебра» и «Пять правил Платона». Он оформил их в виде отдельной книги, посвятив ее «своим любезным ученикам, отличным и славным юношам Перуджи». Впоследствии ее основы войдут в состав первого капитального труда Пачоли. Рукопись этой книги хранится в Ватиканской библиотеке.

Для нас очень важно отметить, что именно в этой книге современные нам исследователи нашли описание ряда коммерческих особенностей (обзор денежных единиц — монет, мер измерения, вексельное право, правила образования товариществ и исчисления процентов), которые сложились в Венеции, Флоренции, Генуе и Риме [Juaunique].

11 декабря 1480 года Пачоли получил последний раз профессорское жалованье в Перудже и уехал в Зару [Haulotte, с. 44].

В его педагогической карьере наступил перерыв.

В течение восьми лет Лука Пачоли будет заниматься философией, теологией и совершенствоваться в математике, именно в Заре он напишет свои первые версии «Summa». Выполняя орденские обязанности, он будет совершать поездки в различные города Италии, чаще будет ездить во Флоренцию (Пачоли называл ее «своим цветком») [Haulotte, с. 461]. Занятия новыми предметами не прошли бесследно, с 1486 года он уже именуется магистром священной теологии.

14 декабря 1487 года его по рекомендации генерала ордена приглашают в Перуджу, через несколько дней он поднимается на кафедру. Альбер Дюпон, со свойственным ему романским воображением, примерно так, глядя на портрет, относящийся к тому времени, описывает Луку Пачоли: «Красивый, энергичный молодой мужчина; поднятые и довольно широкие плечи обличают врожденную физическую силу, мощная шея и развитая челюсть, экспрессивное лицо и глаза, излучающие благородство и интеллект, подчеркивают силу характера. Такой профессор мог заставить слушать себя и уважать свой предмет» [Dupont].

Но суть не в том, что он мог заставить уважать свой предмет, а в том, как он подходил к обучению, искренне полагая, что учить чему-либо намного сложнее, чем учиться. Как педагог Пачоли держался «дедуктивного» принципа, т.е. он предпочитал объяснить сложный случай, а объяснение более простых после этого было или ненужным, или очень легким [ Завет Пачоли имеет огромное значение для нас: надо ли строить обучение финансовому учету от относительно простой схемы торгового счетоводства к более сложной схеме учета промышленного или вначале разобрать тонкости промышленного учета и увидеть, что учет в торговле это только частный случай промышленного учета. Б. Нидлз явно за первый вариант, Пачоли был бы за второй: «Не заслужил сладкого тот, — писал он — кто не отведал раньше горького» [Цит.: Ольшки, 2000, с. 116].]. Последующие педагоги, особенно Г. Спенсер (1820—1903) будут настаивать на обучении от простого к сложному.

Педагогическую деятельность Пачоли сочетает с научной работой: он продолжает писать энциклопедический труд по математике — «Summa». Очень скоро во Флоренции, которую хорошо знал и любил Л. Пачоли, произойдет спор между гражданами города и их знаменитым земляком — Микеланджело. Флорентийцы говорили: «Это гиблое время, потому что человеческий разум исчерпал свои возможности. Все, что можно узнать, уже узнали, все, чего можно достичь, достигнуто, все, что мыслимо изобрести, изобретено». Микеланджело возражал: «А это совсем не правда. Человеческий; разум рождается вновь всякое утро, вместе с восходом солнца. Человечество придумает машины, предложит идеи, которые пока непостижимы для нас. Человеческий разум никогда не заставят склониться, его работу не остановят, он будет крепнуть и развиваться, пока не угаснет солнце». Пачоли скорее с флорентийцами, чем с великим скульптором; он хочет подвести итог, выявить сумму математических знаний. В какой-то степени он хочет сделать то, что на наших глазах столь успешно делали, но так и не довели до конца Н. Бурбаки. Существенное отличие только в том, что у Пачоли не было, как у наших современников, единой идеи, из которой можно было бы вывести систематизированное математическое знание. Однако Пачоли лишний раз доказал, что умелое подведение итогов — это всегда начало нового дела.

На этот раз ему не суждено пробыть долго в Перудже. В 1487 году он обратился вдруг к студентам с просьбой «быть снисходительными к нему, так как ежедневные занятия утомили его» [Haulotte, с. 46]. В апреле 1488 года он получает должность в штате епископа Пьетро Валлетари. Назначение требовало переезда в Рим.

Здесь Пачоли продолжал писать начатый в Перудже труд, изготовлял модели геометрических тел, выступал с публичными лекциями, ездил по городам, был в Неаполе, в Риме познакомился с герцогом Гвидобальдо Урбино и возобновил давнее знакомство с кардиналом Джулиано делла Ровере (1441—1513), будущим папой Юлием II — самым воинственным из всех наследников апостола Петра. С 1490 по 1493 год Пачоли живет и работает в Неаполе. В 1493 году он ненадолго появляется в Падуе. В это время он много работает, пишет книгу, ей суждено прославить его имя. Во время работы в 1492 году два события потрясли Европу: одно было радостным — генуэзец Христофор Колумб нашел «путь в Индию» (современники воспринимали эту новость так, как в наше время первый полет человека в космос); второе печальное: свершилось не в далекой Америке, а здесь, рядом, в родном Борго Сан-Сеполькро — умер Пьеро делла Франческа. Последние десять лет своей жизни он почти ничего не видел: «Человека, умевшего как ни один другой живописец Италии изобразить солнечный свет, водили по улицам за руку» [Лазарев]. Пройдет не так много лет, и Лука Пачоли назовет его царем живописи: el monarca all tempi nostri delta pictura. В тот момент, когда Л. Пачоли заканчивал свой большой математический труд, он не мог не вспоминать своего первого учителя, который «ставил себе задачей обобщить наблюдения над действительностью в форме строго числового закона, в форме тех вечных пропорций, которые устраняли из явления все случайное, все наносное» [Лазарев]. Ученик всю свою жизнь будет стремиться к тому же.

В 1493 году в Асизе тринадцатилетняя работа над книгой была закончена. Подобно большинству авторов он считал, но в отличие от большинства не ошибался, что без его книги образование находится в упадке. Симптомом упадка он считал неудачный выбор предметов исследования и неэффективность методов обучения.

Естественно, он настаивает на каких-то изменениях, требует что-то улучшить, может где-то ошибается. И столь же естественно возникают большие неприятности: он получает выговор. Это было очень серьезным взысканием. Но, к счастью, у него были хорошие друзья и сильные покровители. Папа Иннокентий VIII отменил наказание. Теперь Пачоли вновь свободен. Он покидает монастырь и с рукописями своих книг выезжает в Венецию. При покровительстве претора республики св. Марка мецената Марко ди Сануто 10 ноября 1494 г. большой многолетний труд Пачоли из типографии «мудрого Паганино ди Паганини» вышел в свет. Он назывался «Summa de Arithmetica, Geometria, proportioni et Proportionalita» — «Сумма арифметики, геометрии, учения о пропорциях и отношениях» [ Эта ценнейшая инкунабула сохранилась к настоящему времени только в семи экземплярах [Kubesa].].

При подготовке рукописи и печати ее возникли большие проблемы: в те времена в типографиях умели набирать буквы, но не умели набирать изображения геометрических фигур. Ученые до сих пор спорят, кто — издатель Паганини или сам Пачоли — догадался поместить эти рисунки не в основном тексте, а на полях книги. Во всяком случае книга стала и типографским, и математическим, и бухгалтерским событием уходящего XV столетия.

Но конечно, это была книга прежде всего для математиков. А они были не в чести. В те времена широко распространялись взгляды Джованни Пико делла Мирандола (1463—1494), выраженные им в серии тезисов: «математика не есть настоящее знание», она «не ведет к блаженству», математические науки «не существуют ради них самих», «нет ничего более вредного для теолога, чем частые и усидчивые занятия математикой Евклида» [Зубов, с. 217—218], а вне Евклида Мирандола даже не представлял себе математики. Однако в обществе получают все большее признание другие идеи. Так, широко известно изречение Леонардо: «Никакой достоверности нет в науках там, где нельзя приложить ни одной из математических наук, и в том, что не имеет связи с математикой», которое стало эпиграфом капитальных трудов А. П. Рудановского. Менее известно высказывание Пачоли: «Из всех истинных наук, как утверждают Аристотель и Аверроэс, наши математические науки наиболее истинны и имеют первую степень достоверности, им следуют все другие естественные науки» [Цит.: Зубов, с. 214—215].

Но Леонардо да Винчи и Лука Пачоли понимали роль математики различно: для первого математика была орудием познания и описания внешнего мира, вне физической интерпретации математика для него не имела смысла; для Луки Пачоли математика — большой мир, ценный сам по себе. Говоря, что «золото испытывается огнем, а дарование математикой», он усматривал достоинство математики в « величайшей абстрактности» в том, что она отвлекается от «чувственной материи» [Зубов, с. 216]. Нельзя считать, что Лука Пачоли создал чистую теорию математики, но в этом направлении он сделал определенный шаг.

Книга напечатана на 300 листах in folio, текст на страницах расположен в два столбца, номера, проставленные только на правой странице, относятся к левой и правой страницам, т. е. нумеруются развернутые листы. Структура книги отличается некоторой сложностью. Первоначально она подразделялась на 5 частей: 1 — Арифметика и алгебра. 2 — Различные вопросы, касающиеся торговли (включая векселя и меновые сделки). 3 — Ведение бухгалтерского учета и счетов. 4 — Весы, меры и проценты. 5 — Геометрия. Однако затем Пачоли отверг первоначальный замысел и разделил текст «Суммы» на две части: первая часть посвящена арифметике и алгебре, вторая — геометрии. Порядок изложения остался прежним. Нумерация листов в частях самостоятельная, в первой — 224 листа, во второй — 76. Каждая часть делится на отделы, отделы — на трактаты, трактаты — на главы. Первая часть; состоит из девяти отделов, восемь из которых посвящены вопросам арифметики и алгебры, а девятый отдел — вопросам применения математики в коммерческом деле. В последний отдел входит двенадцать трактатов: I — о товарищах, II об арендах, III — о менах и меновых сделках, IV — о векселях и вексель ных сделках, V — о процентных вычислениях... XI — о счетах и записях, XII — о мерах, весах и монетах, о торговых обычаях и местах, с которыми Италия находится в торговых сношениях. Трактат XI, который нас интересует, состоит из 36 глав.

Для коммерческих школ средневековья нужны были учебники [ Возникновение коммерческого образования относится к XI столетию. Сначала оно проводилось через монастыри, «в конце XIII века в Италии появились частные школы и светские учителя» [Голенищев-Кутузов]. ]. Первым прототипом такого учебника была знаменитая «Книга счета» («Liber Abaci»), принадлежащая Леонардо Фибоначчи (1202). Впоследствии широко применялись трактаты Джованни де Антонио да Удзано, «Книга о товарах» («Libra di mercantie»), приписываемая Джорджи ди Лоренцо Кьярини, и «Искусство торговли», написанная служащим флорентийской компании Барди — Франческо Бальдучи Пеголотти.

Главным предшественником Л. Пачоли был Паоло Дагомари да Прато (XIV в.).

Пачоли трактует бухгалтерский учет как прикладную математическую дисциплину; в этом отношении он не был первым и не был последним [Ф. Мелис составил обзор практических пособий и учебников по торговле и промышленности, написанных в XIII — XVI вв. [Melis]. Кроме того, В. Дени указал на вновь найденное пособие, написанное в XIV в. Амброджо де Рокки, — «Practica di mercatura» [см. Носов].]. Л. Фибоначчи (1180—1250) именно в своем математическом труде рассказал о правилах ведения приходо-расходных книг, а в конце XIX в. Э. Леоте и А. Гильбо были склонны истолковывать бухгалтерский учет как частный случай математики.

Пачоли снабдил свою книгу множеством примеров, имевших сугубо практическую направленность. Прежде всего надо отметить, что он отводил много места изложению правил умножения и деления.

Большое внимание уделено автором практическим купеческим задачам, однако этим задачам суждено будет сыграть свою роль в развитии математики. Так, Пачоли исследует наилучшую систему гирь [Депман, 1965, с. 36], рассматривает правила учета векселей (в дальнейшем его изыскания продолжат такие великие математики, как Тарталья и Лейбниц), пишет о процентах и их исчислении, о составлении вспомогательных таблиц [Там же, с. 257]. Сюда же следует отнести и задачу о распределении выигрыша при игре в кости [Глейзер, 1970]. Эта задача послужила источником развития таких математических дисциплин, как комбинаторика и теория вероятностей. Однако решил ее Л. Пачоли неверно.

Вот в чем задача. Предположим, что два игрока поставили по 105 лир с условием, что общий выигрыш (210 лир) достанется тому, кто первым выиграет три партии. После того как первый игрок выиграл две партии, а второй — одну, игра прервалась. Спрашивается, как распределить ставки? Л. Пачоли предлагал это сделать в пропорции 2:1, т. е. первому игроку— 140 лир, второму — 70. Долгое время это решение считалось единственно правильным. Впоследствии сын миланского знакомого Пачоли Дж. Кардано справедливо укажет, что решение Л. Пачоли недостаточно, так как в нем игнорируется существеннейшее условие игры — оговоренное число выигрышей. Дело в том, что первому игроку осталось одержать всего одну победу, второму — две, следовательно, вероятность конечной победы у первого игрока больше, чем у второго. А это значит, что выигрыш должен быть распределен между игроками иначе, с учетом вероятности конечной победы. Только Паскаль и Ферма окончательно решили эту задачу (первый игрок получает 157,5 лиры, второй — 52,5 лиры).

Два формальных обстоятельства были отмечены современниками сразу: арабские цифры и итальянский язык. Вот как описывалась одна из учетных книг, датированных 1494 годом: «Записи сделаны были ровным круглым почерком, без прописных букв, без точек и запятых, с цифрами римскими, отнюдь не арабскими, считавшимися легкомысленным новшеством, непристойным для деловых книг. После Пачоли римские цифры в деловых книгах были вытеснены «легкомысленными» арабскими[В 1299 году Совет промышленников и банкиров Флоренции издал указ о запрещении использования арабских цифр в учетных книгах и документах, так как эти цифры легко подделать. Любопытно, что теперь по той же причине запрещены цифры римские.]. Существенно, что книга Л. Пачоли написана не на латинском языке, на котором тогда делалась наука, а на вольгаре, насыщенном латинскими выражениями и формами. Почему Пачоли поступил так? Л. Ольшки видел в этом «признание ученым того факта, что латынь непригодна для научных целей. Подобные высказывания мы находим еще до Пачоли (Альберти, Ги-берти). Итак, если верить Л. Ольшки, а его поддерживал и Я. Кубеша, то Пачоли выступает как один из создателей народного и всем доступного языка науки. Из уважения к автору здесь забывают отметить, что Л. Пачоли, будучи самоучкой в математике — он учился в мастерской художника, а церковнослужителем стал, когда ему было уже больше тридцати лет, просто не владел достаточно свободно латинским языком. Поэтому неизмеримо ближе к истине были первый биограф Луки Пачоли Бернардо Бальди (1553—1617) и историк математики М. Кантор, которые называют Пачоли за его язык и стиль варваром. Но как бы то ни было, сознательно или по необходимости, Пачоли действительно способствовал выработке итальянского научного языка.

Итак, Пачоли на закате XV столетия подытоживал математические знания средневековья. Влияние времени чувствуется в тексте книги, автор которой подчас начинает производить впечатление стареющего и немного грустного педанта: то его крайне беспокоит, что произведение двух правильных дробей, будучи меньше каждого из множителей, противоречит библейскому наставлению: плодитесь и размножайтесь [Юшкевич, с. 418], то сравнивает несовершенные числа с неполноценным человеком-калекой, то уподобляет арифметические действия дарам Св. Духа [Ольшки, 2000, с. 109, 113], то начинает убеждать читателей в моральном значении математики, так как, по его мнению, «печальные живут беспорядочно, между тем как добрые и совершенные всегда соблюдают установленный порядок» [Юшкевич, с. 418]. Однако отнюдь не такие места сделали книгу нужной для людей того времени и в какой-то степени для грядущих поколений. Самым важным было то, что Пачоли стремился к выработке теоретического знания. Здесь мысли великого математика вполне созвучны записям Леонардо да Винчи: «Влюбленный в практику без науки — словно кормчий, ступающий на корабль без руля или компаса; он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории» [Цит.: Зубов, с. 129]. Это глубоко понимал и Пачоли, хотя ему часто не хватало именно хорошей теории.

В 1494 году Италия начала читать «Сумму арифметики, геометрии, учения о пропорциях и отношениях»; в это же самое время войска «христианнейшего короля Франции» Карла VIII переходили Альпы: начиналась эпоха итальянских войн (1494— 1559). Скоро в них примут участие почти все страны Европы.

Монументальная печатная работа Пачоли, несомненно, способствовала его славе. Когда в 1496 году в Милане — крупнейшем городе и государстве Италии, в университете открыли кафедру математики, занять ее был приглашен фра Лука ди Борго Сан-Сеполькро. Приглашение было принято.

В это время в Милане при дворе герцога Людовико Моро Сфорцо — «красе мира и войны», как его именовали, сияло солнце Леонардо да Винчи. Пачоли читает учебные лекции студентам и публичные лекции всем желающим. «Количество его слушателей росло с каждым днем» [Dupont, с. 76].

Он знает математику и при этом умеет говорить и ладить с людьми; он становится популярным. Его приглашают читать во дворец, придворные собираются посмотреть и послушать человека, ставшего модным. Это была внешняя жизнь, но была и другая жизнь — жизнь для собственной радости и науки, а радостей вне науки он не знал. «Так же, как еда без удовольствия превращается в скучное питание, так занятие наукой без страсти повреждает память, которая становится неспособной удерживать то, что она схватывает» [Цит.: Зубов, с. 342]. Эти слова записал в своем дневнике Леонардо да Винчи — третий великий человек на жизненном пути Л. Пачоли [ Леонардо да Винчи «начал составлять учебник элементарной геометрии, но в разгар работы до него дошла «Summa» Пачоли, и он увидел, что его учебник будет бесполезен: лучше, чем Пачоли, сделать он не мог, а хуже не стоило» [Дживелегов, с. 78].].

Они познакомились; вначале их связывали отношения деловые, следы которых остались в записных книжках Леонардо: «Научись умножению корней у маэстро Луки», «попроси брата из Борго показать тебе книгу «О весах» [Там же, с. 25]. Пачоли помогал Леонардо в выполнении расчетов для конного памятника Сфорцо. «Для отливки его в бронзе понадобилось бы 200 тысяч фунтов металла» [Haulotte, с. 135]. (Через три года гасконские пехотинцы превратят лучшую статую в мире в мишень для стрельбы.)

В Милане Л. Пачоли начал писать «Божественную пропорцию», свою вторую великую книгу. Под влиянием бесед с Леонардо да Винчи и воспоминаний об уроках Пьеро делла Франческа Пачоли занялся разработкой теории перспективы, геометрии и архитектуры. Леонардо да Винчи иллюстрировал новую книгу.

Постепенно деловые отношения перешли в дружбу. Это подтвердили сравнительно недавно выполненные исследования К. Педретти [Зубов, с. 25]. Жизнь и работа в Милане были лучшими годами в жизни Леонардо да Винчи и Луки Пачоли.

В 1499 году французская армия оккупировала Милан. Леонардо да Винчи записал в дневнике: «Герцог потерял государство, имущество, свободу, и ни одно из его дел не было им закончено» [Там же, с. 30].

В 1499 году Леонардо да Винчи и Лука Пачоли уехали во Флоренцию, там их пути разошлись. Однако им будет суждено часто вспоминать друг друга. Может быть, Леонардо да Винчи, выполняя чертеж первой в мире счетной машины, думал о математике Луке Пачоли, и, возможно, математик Лука Пачоли видел перед собой «Тайную вечерю», когда редактировал для печати «Божественную пропорцию» и читал лекции во Флорентийском университете [Taylor, 1944, с. 296].

В 1501 году из Флоренции Лука Пачоли переезжает в «dotta e grassa» («ученую и жирную») Болонью, где в старейшем университете Европы (осн. в 1058 г.) занимает кафедру математики. В 1504 году истек десятилетний срок привилегии на печать «Summa», т. e. срок авторского права. Кто-то в Венеции переиздал теперь уже безгонорарную книгу, но характерная деталь — не всю работу, а только одиннадцатый трактат, с новым названием на титульном листе: «La scuola perfetta del mercanti di Fra Paciolo di Borgo Santo Sepolecro». Venezia, 1504 — «Совершенная школа торговли, сочинение брата Пачоли из Борго Сан-Сеполькро».

В 1505 году Пачоли снова во Флоренции, в братии монастыря св. Креста. Он становится свидетелем триумфов Микеланджело Буонарроти, но вряд ли они трогают стареющего математика. Совсем юный Рафаэль учится здесь живописи. Пачоли, очевидно, даже не подозревает об этом. (Ему еще предстоит встретиться и с тем, и с другим.) В это же время во Флоренции Никколо Макьявелли пишет свои блистательные книги, а Америго Веспуччи составляет описание вновь открытого континента. С 1507 года этот континент будет называться Америкой. Мы не знаем, встречался ли Лука Пачоли с Н. Макьявелли и А. Веспуччи, зато знаем, что он стал близким другом пожизненного гонфалоньера (знаменосца), верховного правителя Флорентийской республики Пьеро Содерини.

Все время, свободное от орденских обязанностей, Пачоли посвящает «Божественной пропорции». Он торопится. В рукопись он включает не только иллюстрации своего друга Леонардо да Винчи, но и содержание бесед с ним, не только воспоминания о своем учителе Пьеро делла Франческа, но и почти весь трактат его [ Ученые спорят: одни утверждают, что писал текст Франческа, но другие, особенно бухгалтеры, полагают, что писал Пачоли и показывал ученикам, те же переписывали страницы учителя и пересылали их в Сан-Сеполькро [Jouanique, с. 13].].

Когда Л. Пачоли начинал писать эту книгу, он посвящал ее Людовико Моро Сфорцо — миланскому герцогу, тирану и врагу демоса; когда рукопись была завершена, он посвятил ее Пьеро Содерини — врагу тиранов и другу демоса. Однако издать книгу во Флоренции он или не может, или не хочет.

ЗАКАТ

Жизнь продолжается. Время очень тяжелое. Он проводит его в монастыре Св. Креста во Флоренции.

В тихую монастырскую обитель все время доносятся звуки войны: вопли казнимых, стоны пытаемых в застенках инквизиции (францисканцы привлечены к этой «полезной» деятельности); многие ждут конца света.

Он чувствует усталость. Годы берут свое. Старость стучится в его сердце.

Надо думать не о бренной, а о вечной жизни. Она уже рядом. Надо думать о родственниках, о том, как поддержать их после своего ухода в мир иной. К счастью, наступил понтификат Юлия II. Это Джулиано, старинный друг юности, племянник Сикста IV. Новый папа великий человек и он не может не знать лучшего математика «всех времен и народов». Лука обращается к памяти папы и просит помощи: получить, в порядке исключения, для него лично льготы, которые он не может иметь согласно уставу нищенствующего ордена. Не сразу, но 28 апреля 1508 года он получает папскую буллу, согласно которой его освобождают от некоторых обетов.

Теперь можно подумать и о тихой жизни. Он хочет получить и получает место настоятеля в родном Сан-Сеполькро. И судя по всему, становится его местоблюстителем.

Однако, устроив дела вечные, он решает закончить дела земные. Прежде всего научные.

Сан-Сеполькро — провинция, Венеция — столица.

В 1508 году он едет на берега лагуны. Ему шестьдесят три года. У него репутация одного из лучших математиков Европы.

В начале XVI столетия республика св. Марка достигла апогея своего величия. Однако война — «pazzia bestialissima», или «самая зверская из глупостей», как назовет ее Леонардо да Винчи, подтачивает мощь этой «сверхдержавы». Венеция оказывается втянутой в итальянские войны. С 1508 по 1516 год ей приходится сражаться против объединенной мощи ведущих держав, входящих в Камбрейскую лигу (Германия, Испания, Франция, Папская область, Флоренция, Феррара, Мантуя). В этой войне Венеция выстоит, но силы ее будут с каждым десятилетием клониться к упадку, пока, наконец, в 1797 году «маленький капрал» не уничтожит государство, просуществовавшее тринадцать веков.

11 августа 1508 — переломного в истории Венеции года — Лука Пачоли прочитал при огромном стечении слушателей первую публичную лекцию в базилике св. Бартоломео. Читая лекции, Л. Пачоли ни на минуту не забывал о том, что в его передвижном сундучке лежали рукописи двух книг. Его давний приятель Паганино ди Паганини рукописи принял, и вскоре они вышли в свет. Первым в 1508 году выходит перевод Евклида, название книги по обычаю тех времен длинное: «Euclidis megarensis pbilosophi acutissimi mathematicorum que omnium sine controuersia principis opera a Compano interprete fidissimo tralata Que cum antea librariorum detestanda culpa mendis fedissimis adeo deformia essent: vt via Euclidem ipsum agnosceremus.

Lucas Paciolus theologus insignis: altissima, Mathematicarum disciplinarum scientia rarissimas indicia castigatissimo detersit: emendauit» — «Сочинения мегерянина Евклида, тончайшего философа и по справедливости первого из всех математиков, переведенные достойным внимания Компано. Сочинения эти по вине издателя были настолько искажены ошибками, что едва ли в них можно узнать Евклида. Пачоли, заслуженный теолог, сей высший и редчайший между математическими науками предмет по своему разумению исправил и издал».

Труды Евклида составляли главное содержание учебного курса. Лектор в те времена, как правило, читал студентам первоисточник и комментировал важные места. Студенты записывали лекцию, конспект ее содержал и текст первоисточника, и комментарии лектора. Таким образом, книга Л. Пачоли была авторским конспектом его же лекций.

Однако это был не просто конспект, а снаряд, пущенный в недругов. Дело в том, что тогда «у ученых был такой обычай, в круг сойдясь, оплевывать друг друга» [Кедрин]. Венеция была мощным научным центром и все местные математики распадались на два враждующих лагеря: кампонистов и замбсрутистов. Кампонисты опирались на первое печатное издание Евклида, которое вышло в Венеции в 1482 году. Это был перевод с арабского, сделанный еще в 1259 году математиком Компано и считавшийся долгие десятилетия классическим. В 1486 и 1491 годах вышли повторные издания этого перевода. Однако в 1505 году в Венеции издается новый перевод, выполненный с греческого подлинника Бартоломео Замбсрутистом. В этом издании перевод Компано был подвергнут суровой критике. Полагают, что тайная цель Пачоли состояла в том, чтобы поддержать людей одной партии и оправдать старый перевод Компано [Кэджори, с. 264]. Естественно, у Пачоли сразу же нашлось множество критиков и врагов. Эта книга Пачоли дошла до нас в одном-единственном экземпляре, который хранится в университете Болоньи. Суд потомства был не в пользу Пачоли. Считается, что в его переводе присутствует множество ошибок и темных мест.

Гораздо успешнее сложилась судьба его второй рукописи: «Divina proportione opera a tutti glingegni perspicaci e curiosi necessaria oue ciascun studioso di PhihsopJna, Perspective!, Pictura, Sadptura, Architectura, Musica e altre Matheniatiche suauissima. sottile e admirabue doctrina contegiura e delectarassi con narie question? de secretissima scientia» — «Божественная пропорция. Книга весьма полезная всякому проницательному и жаждущему знания уму, из которой каждый занимающийся философией, перспективой, живописью, скульптурой, архитектурой, музыкой или другими математическими предметами может приобрести приятные, остроумные и удивительно достойные сведения и найти развлечение по разным вопросам и самым секретным знаниям».

«Божественную пропорцию» украшали пять правильных и несколько полуправильных многогранников, выполненных «божественной левой рукой» [Yamey, с. 12] Леонардо да Винчи. Интерес Пачоли к правильным геометрическим формам выходил за пределы чистой геометрии и эстетики. Он сочетал одновременно мистицизм и науку, что было нередко в эпоху Возрождения. Восходя к идеям Пифагора и Платона, Пачоли рассматривал правильные геометрические тела как конструктивные основы, составляющие мир. В «Сочинениях Евклида» Пачоли говорил: «Всякий, кто стремится постичь любое искусство, науку или профессию, да поспешит к этой основе (пропорции), от которой проистекает всякое живое знание. И тогда разум его воспарит к звездам» [Цит.: Yamey, с. 12].

Первая часть «Божественной пропорции» посвящена вопросам «золотого сечения», вторая — правильным многогранникам, третья — архитектуре.

Название книги дало «золотое сечение», известное в геометрии со времен Евклида.

Несмотря на обещания раскрыть самые секретные знания, значение «Божественной пропорции» было меньшим, чем знание «Summa». «Божественная пропорция» подводила итог беседам, размышлениям и Дружбе Л. Пачоли с П. делла Франческа, Л. Б. Альберти, Леонардо да Винчи. Это была символическая книга. «Весьма показательно, — писал В. И. Рутенбург, — творческое содружество математика Луки Пачоли с художником Пьеро делла Франческа, которые вместе искали секрет пропорций человеческого тела, найденный древними. Они пришли к открытиям в практике искусства и в теории. Л. Пачоли изучал и вводил в текст своих сочинений советы Ветрувия, призывая читателей быть внимательными к ним и усердно запечатлевать их. Древние дают знания, но, кроме умения, считал Пачоли, нужно обладать талантом пополнять недостающее и убавлять лишнее, смотря по обстоятельствам, т.е. творчески усваивать античное наследие» [История Италии, с. 378]. В XX в. Поль Бурже скажет, что секрет гениальности автора «Мадам Бовари» в божественных пропорциях, раскрытых Лукой Пачоли.

Спустя несколько месяцев после прочитанной в базилике св. Бартоломео лекции, Л. Пачоли предоставил на рассмотрение дожу Венеции прошение. Оно было удовлетворено и за Пачоли закреплено исключительное право публикации своих работ в Венеции сроком на 15 лет [Yamey, с. 14].

Успехи в науках были очевидны, и Лука Пачоли больше думает о них, чем о монастыре. Однако это не устраивало монахов, отданных под его власть.

В том же году, когда в Венеции вышла «Божественная пропорция», два монаха монастыря в Сан-Сеполькро обратились к генералу ордена францисканцев Ринальдо Грациани: «Поскольку наш монастырь освящен именем славного и св. Франциска и поскольку наши люди привязаны к нашему ордену сверх обычной меры, мы не можем без горя слышать и видеть вещи, которые являются позором для нашего ордена. Поэтому мы просим святейшего отца обратить внимание на честь вашего и нашего ордена св. Франциска и особенно проследить, чтобы фра Лука Пачоли был лишен привилегий, вытекающих из папской буллы, и всех административных обязанностей, во всяком случае тех, которые получил от папы, либо через ваше посредничество, либо кого-то еще, поскольку мы считаем, что таковые обязанности не приносят пользу монастырю, а скорее, напротив, ведут к несчастью и вреду, особенно если принять во внимание тот факт, что этот маэстро Лука неподходящий человек, чтобы управлять другими, и у него нет таких навыков, чтобы он подвергал наказанию или исправлял других, так как сам он, соответственно тому, что мы видим ежедневно, является человеком, которого надо исправлять, и по этой причине вышеупомянутый монастырь терпит ущерб при собирании подаяний и других вещей, которые перечислять было бы слишком долго... Таким образом, мы просим Ваше святейшество позаботиться о нуждах монастыря, о коих Вас более полно проинформирует податель этого письма, который придет к Вам не только по общему согласию братьев, но, как и понукаемый всеми нами, которые несут особую ответственность за Ваш Орден.

Мы уверены, что Вы, со свойственной Вам деликатностью, примете участие в этом деле и все выйдет как должно. Это все. Из Бурго, декабрь 12, 1509 года» [Taylor, 1944, с. 364-365].

Это письмо омрачило последние годы жизни великого ученого.

В 1510 году Пачоли исполнилось шестьдесят пять лет. Он устал, постарел. Еще в 1498 году в Милане он писал герцогу Людовико Моро: «И хотя от рождения я одарен природою почти так же, как и всякий другой... я, тем не менее, уже изнемогаю от тяжкого дневного и ночного телесного и душевного напряжения» [Бауэр, 1911, с. 60]. Это были не пустые слова. Достаточно взглянуть на портрет, принадлежащий кисти венецианского художника Барбари [В последнее время высказано предположение, что этот портрет написан не Якопо де Барбари, а племянником Пачоли [Haulotte, с. 63].], умные спокойные глаза, в них нет прежнего сарказма, но уже много мудрости и скорби, лицо похудело, осунулось, в складках рта еще теплится огонек скептицизма и снисходительности — это все, что осталось от прежнего желания понимать людей и объяснять их поступки [Помазков, 1928]. Монашеский костюм подчеркивает отрешенность от мира. Этот человек еще может работать, может творить. Но хочет ли?

В библиотеке Болонского университета хранится рукопись неизданной работы Л. Пачоли «Du vinbus quantitatis» — «О силах в количестве». В предисловии мы находим страшную фразу: «...приближаются последние дни моей жизни» [Бауэр, 1911, с. 64]. Книга «О силах в количестве» никогда не была опубликована, у автора не хватило уже силы преодолеть препятствия. Точно так же не увидел света и даже был утерян «Трактат о шахматной игре», посвященный графу и графине Мантуанским.]

А дело, начатое против местоблюстителя, продолжалось. Похоже, что челобитчики поддержки против Пачоли у начальства не получили и 22 февраля 1510 года он, фра Лука Пачоли, становится уже не местоблюстителем, а полноправным приором родного монастыря.

Это был ответ жалобщикам со стороны «генералов» церкви.

Получив подтверждение в должности, Пачоли прощается, теперь уже навсегда, с Венецией — этой, как назовет ее В. Гете, «мечтой, сотканной из воздуха, воды, земли и неба». Когда он бросил последний взгляд на город своей юности, то ему показалось, что Венеция повисла между небом и землей, и ему пришла в голову печальная мысль, что он, Лука, назвавшийся братом, тоже повис между небом и землей.

Он приступает к обязанностям приора монастыря в родном Сан-Сеполькро. Естественно, жалобщики не успокаиваются. Очевидно, продолжают писать. Дело продолжается.

1 января 1511 года Пачоли вынужден был написать следующее объяснение: «Я, маэстро Лука Пачоли из Борго Сан-Сеполькро, Ордена миноритов, узнал, что наш светлейший ... отец... из Лиссабона написал некие письма в монастыри и об одном в особенности, и в результате этого брат Кристофано и я были вызваны сюда капитаном и комиссионером Антонио де Дупие Нази, чтобы услышать решения, принятые в связи с письмами: поэтому в этот день я поискал его (фра Кристофано) и мне его поискали, пока, наконец, не нашли. Мы встретились, и, заметьте, я пообещал ему и каждому из прочих членов монастыря сделать все, что ранее упомянутый брат Гометрио потребует, прикажет, умолит меня сделать в исполнение этих писем, когда мы прибудем в Борго и когда я получу в свои руки ключи от монастыря. При условии, что отдача ключа будет согласована между ним и мною впридачу к упомянутому исполнению (писем), пусть каждое из наших разногласий между мною и монастырем будет доноситься до сведения почтенных господ Джакомо Венути, Николи Риджи и Вальдино Грациана и подобным же образом пусть и он ведет себя по отношению ко мне, как требуют упомянутые письма. И ему следует подписывать имя своей собственной рукой, как принято» [Taylor, 1944, с. 368—369]. Дело длилось долго. В те далекие времена не спешили принимать убедительные решения. Пока решения не было Пачоли написал завещание. (Это было второе завещание, первое Пачоли составил 9 ноября 1508 г.).

Оказывается, бедность как принцип не принесла убытков. Папа Юлий II, давнишний знакомец Пачоли, буллой от 28 апреля 1508 года разрешил монахам нищенствующих орденов завещать из своего имущества до 300 широких золотых дукатов. Судя по завещанию, составленному 21 ноября 1511 года, у Пачоли было личное состояние на большую сумму. Наследниками своими он называет трех племянников и невестку (жену одного из племянников). Два племянника были францисканцами, и им отказано по 25 гульденов, однако с условием, что они будут «слушаться, повиноваться и пребывать под попечением завещателя, пока он будет жив, а в случае, если они не будут оставаться под покровительством и в послушании в течение всего означенного времени, то лишаются упомянутой завещанной суммы, и таковая переходит к нижепоименованным его наследникам» [Бауэр, 1911, с. 67]. Нижепоименованные — это невестка — жена племянника Антонио, которой выделяется 25 гульденов, и сам Антонио, которому выделяется вся оставшаяся часть имущества. «Если бы означенный Антонио умер раньше своей супруги, госпожи Катерины, бездетным, то в таком случае невестка получает наследство, только «если она будет вести почтенную и непорочную вдовью жизнь», ибо в те времена считали, что «вдовица должна быть похожей на горлицу, которая есть существо целомудренное, потому что, когда она теряет своего друга жизни, она никогда не сходится с другими, но одинокая проводит все время в скорби» [Цит.: Виллари, с. 93].

А дело шло своим ходом. В октябре 1512 года оно слушалось вновь. Исход неизвестен. Но до нас дошел документ, датированный 26 апреля 1513 года, составленный за несколько лет до смерти нашего героя: «Это было до нашего магистрата маэстро Луки—Ордена миноритов Вашего города. Маэстро заявляет, что Пьеро де Филикайя, который ранее был распорядителем (экономом), имеет много собственных владений и он просит нас о полной справедливости, и, поскольку он утверждает, что он может добиться этого тут, мы хотели бы выполнить просьбу вышеупомянутого фра Луки, Вы бы при посредстве Вашего асессора опросили всех свидетелей, которых он укажет, как относящихся к этому делу. Позднее, когда будут получены подходящие подтверждения, Вы пошлете экземпляр нашему магистру и мы внесем разум и справедливость в это дело. И это все» [Taylor, 1944, с. 375].

Во всяком случае, из этого документа видно, что к 1514 году Пачоли уже не приор, а бывший начальник среди бывших подчиненных — лицо часто весьма жалкое. Монахи торжествуют над поверженным стариком.

Распри в монастыре не облегчали старость Луки Пачоли, и все, что он хочет, — это умереть здесь, в верховьях Тибра, в городе, где родился и вырос, где впервые услышал о божественной пропорции.

Но до конца еще далеко.

В 1514 году на папский престол восходит Лев Х (он стал кардиналом в 13 лет). Жалея математика, он отзывает его в Рим то ли для вразумления, то ли для работы. Вошел ли Пачоли в круг папских любимцев, таких, как Микеланджело и Рафаэль, или оказался в тени — остается не ясным. Скорее всего нет.

В конце все того же 1514 года его уже в списке лекторов нет. Очевидно, основной целью приглашения в Рим было желание просто помочь старику изменить унизительные условия, в которых он находился.

Через непродолжительное время он вернулся в Сан-Сеполькро.

Вряд ли его последние годы проходили в мире, о котором он мечтал.

Относительно недавно японские исследователи, просматривая старинные церковные книги, нашли запись, из которой стало ясно, что он умер 19 июня 1517 года.

Но запись эта сделана не в монастырских книгах Сан-Сеполькро, а в книгах монастыря Святого Креста во Флоренции.

Когда-то, в 1504 году его хотели сделать настоятелем этого большого монастыря. Но в тот момент у него хватило благоразумия отказаться от этого предложения. Человек может отказаться от многого, но не может выбрать место своего прощания с земной жизнью.

Похоронили его в Сан-Сеполькро. В церкви. Как церковь она не сохранилась, но здание цело. В нем сделали склад.

ЖИЗНЬ В ВЕКАХ

Когда земля родного города сокрыла прах одного из замечательнейших математиков, многие из тех, кто любил науку, задумались над тем, какова будет посмертная слава умершего. Еще при жизни Л. Пачоли некто Коро назвал его сочинения кучей золы, в которой скрыты крупицы золота. При всей жестокости отзыва в нем все же признается наличие золота [Dupont, с. 21]. В 1523 году ради «крупицы золота» выходит второе издание «Summa». Однако очень скоро Дж. Кардано (1501—1576) назовет Л. Пачоли компилятором. Эта оценка сохранится надолго. В наши дни Я. Кубеша с грустью писал, что «специалисты-математики не слишком высоко оценивают его (Пачоли. — Я. С.) печатные труды, поскольку они не содержат каких-либо новых идей» [Kubesa]. Л. Ольшки [Ольшки, 1933], А.П. Юшкевич [Юшкевич] считали Пачоли популяризатором, Г.Г. Цейтен — вдохновителем новых исследований [ «Труд Пачиоло, — писал Г.Г. Цейтен, — получил широкое распространение и очутился в руках тех, кто в последующую эпоху явился главным инициатором нового развития алгебры. Книга Пачиоло явилась для них общим исходным пунктом; благодаря ей они смогли понимать друг друга и таким образом объединить свои усилия» [Цейтен, с. 221].]; Н. Бурбаки не удостаивает его упоминанием [С другой стороны, имеются восторженные оценки Пачоли (см., например, [Дживелегов] ).]. Однако по мере того, как его слава математика замирала, росла и крепла его слава бухгалтера. Доменико Манцони (1534), Джироламо Кардано (1539) и Ян Импин (1543) упомянут Л. Пачоли, причем первый и последний — с большим уважением.

Стоил ли этого «Трактат о счетах и записях»? Безусловно, да! Однако значение трактата было не в том, в чем его видели многие исследователи бухгалтерской старины.

С точки зрения практики учета книга Л. Пачоли устарела еще до того, как была напечатана. Это хорошо и убедительно показано Р. де Рувером [Рувер], Н.С. Помазковым [Помазков, 1940] и В. И. Рутенбургом [Рутенбург, 1965].

Практика учета в Северной Италии к концу XV в. была шире и глубже, чем описал ее Лука Пачоли, и, пожалуй, можно сказать, что для итальянских бухгалтеров — современников Пачоли его книга в части практических предложений была весьма элементарна. В своем классическом труде он не отразил многих ценных практических достижений. Это свидетельствует о том, что Пачоли в основном, очевидно, опирался на торговые книги практического счетоводства Ромпиази. Отсюда можно сделать вывод, что Пачоли не был знаком с учетом как профессионал. Только этим можно объяснить некоторую ограниченность труда; в нем не нашли места такие важные и уже встречавшиеся в практике того времени приемы и методы, как: 1) учет затрат в промышленности; 2) ведение параллельных и дополнительных книг; 3) ведение счетов лоро и ностро; 4) применение баланса в аналитических целях, так как уже тогда баланс составлялся не только для закрытия книг и выверки записей, а служил орудием контроля и управления; 5) правила проверки и основы ревизии баланса; 6) порядок резервирования хозяйственных средств и распределения результатов по смежным периодам; 7) методика расчетов, связанных с распределением прибыли; 8) подтверждение отчетных данных инвентаризационными ведомостями.

Существенным недостатком концепции Пачоли, единодушно отмечаемым всеми исследователями, кроме Дюпона [Dupont], было отождествление домашнего (личного) имущества купца с имуществом предприятия. Трактат написан на языке, представляющем собой смесь латинского и итальянского с явным преобладанием последнего, что делало его сложным для чтения и понимания. Наконец, изложение в трактате очень небрежное, содержит много противоречий. Достаточно сказать, что при описании правил заполнения инвентаря игнорируются цены (глава 3), когда же автор переходит к изложению правил открытия счетов в Главной книге, то предполагается наличие цен (глава 12); столь же противоречивы высказывания и о сроках сальдирования счетов Главной книги, о классификации расчетов (сравни главы 9 и 19); остается неясной позиция Пачоли относительно принципов оценки материальных ценностей (см. главы 12, 18 и 20).

Теперь мы вправе задать вопрос: что же ценного создал Лука Пачоли — бухгалтер? Почему его слава росла? И здесь следует отметить шесть главных моментов, которые он привнес в бухгалтерский учет:

1. Теоретическое истолкование двойной записи. Пачоли первым попытался объяснить такие понятия, как дебет и кредит, хотя он и не употребляет этих терминов. Он создал персонификацию учета и тем самым заложил основы для его юридического истолкования, получившего полное выражение в работах Э. Дегранжа и Дж. Чербони. П. Гарнье, видный французский бухгалтер, назовет свою книгу «Учет — алгебра права», хотя принцип двойной записи он объясняет исходя из причинно-следственных связей (кредит— причина, дебет — следствие). Персонификация оказалась настолько удачной, что ею при объяснении двойной записи будут пользоваться К. Маркс и ф. Энгельс [Маркс, т. 26, ч. I, с. 396-397; ч. II, с. 43; т. 27, с. 208-209].

2. Персонификация приводила к возможности самостоятельного рассмотрения таких абстрактных бухгалтерских категорий, как дебет и кредит. Тем самым создавались условия для выделения бухгалтерского учета в отдельную науку.

3. Бухгалтерский учет рассматривался как самостоятельный метод, основанный на применении двойной записи, имеющий приложение для отражения хозяйственных процессов как на отдельных предприятиях, так и выходящих за их рамки. Это отличалось от работы Б. Котрульи, считавшего, что бухгалтерский учет имеет своим объектом отдельное предприятие. Точка зрения Б. Котрульи, которую разделяли очень многие видные бухгалтеры (Ж. Савари, Д. Дефо, Л. И. Гомберг, А. М. Галаган), ограничивала возможности двойной бухгалтерии.

4. Отражение двойной записи на счетах, которые трактуются как система (план) учета. Организация системы (плана) не может быть постоянной, а должна зависеть от цели, преследуемой администрацией (см. подробнее конец главы 23).

5. Пачоли впервые ввел в бухгалтерский учет моделирование, основанное на комбинаторике (замечательные примеры мы находим в главах 9 и 19). Такой подход позволял построить общую модель, в рамках которой любая учетная задача истолковывалась как частный случай [Почти все комментаторы Пачоли основную его заслугу видели в обобщении практики, формулировке 17 правил, получивших название «правил Пачоли». Это верно только в историческом аспекте. Так, П. Кейль, С.Б. Гейсбик, С.Ф. Иванов, A.M. Галаган, М. Шефе утверждали, что вплоть до XVIII в. все авторы только и занимались тем, что переписывали «Трактат о счетах и записях». С этим не соглашались О.О. Бауэр и В.Ф. Широкий. Правда заключается в том, что последующие авторы хотя и, несомненно, были знакомы с «Трактатом о счетах и записях», однако внесли много ценных и самостоятельных положений.].

6. В неявном виде у Пачоли присутствуют определенные бухгалтерские принципы, отдельные из них проявляются до сих пор.

Некоторые из отмеченных моментов не утратили своей актуальности и в настоящее время, а значение некоторых даже возросло. Более того, возможности современной вычислительной техники ближе математическому уму Пачоли, чем старые рутинные средства регистрации фактов хозяйственной жизни. В этом сила теории, ее превосходство над преходящими нуждами дней. Пачоли хорошо понимал это. Он помнил знаменательные слова своего современника гуманиста Кристофоро Ландино (1424—1498): «Те, которые пребывают в действии, несомненно, приносят пользу, но либо в настоящий момент, либо на короткое время; те же, которые освещают нам скрытую природу вещей, приносят пользу вечно. Действия кончаются с людьми. Мысли же, побеждая века, живут вечно» [История Италии, с. 410]. Зажженный Пачоли огонь теоретического знания никогда не угасал. Через два года после выхода второго издания «Sumrna» Антонио Тальенте (1525) опубликовал «Светоч арифметики», где популяризировал идеи двойной бухгалтерии, впервые введя такое название. Скоро самым распространенным становится курс Доменико Манцони, выдержавший семь изданий (1534, 1540, 1554, 1564, 1565, 1573 и 1574 годах — все в Венеции); практик и знаток учета Манцони продолжил и развил дело Пачоли: ему принадлежит первая четкая классификация счетов.

Далее Иоганн Готлиб (1531) показал необходимость укрупнения отчетных показателей, включаемых в баланс.

Следующим в шеренге бухгалтеров оказался величайший математик и замечательный врач, снискавший у современников славу великого астролога (предсказал скорую смерть Эдуарда VI Тьюдора [Этого короля знают все дети: он герой повести М. Твена «Принц и нищий». Предсказать раннюю смерть будущего короля Кардано было легко не как астрологу, а как врачу.]), — автор, полагавший, что бухгалтерия — это наука, лежащая на стыке математики и черной магии, — Джироламо Кардано. В книге, изданной в 1539 году (второе издание — 1663 г.), две главы (60 и 68) были посвящены бухгалтерскому учету, причем одна глава содержала перечень ошибок Пачоли. У Кардано выдвигается идея накопительной ведомости: в Мемориале накапливались однородные операции, по итогам которых делались записи в Журнале и в Главной книге.

Ян Импин (1543) рекомендовал вносить в Мемориал не только совершенные операции, но и намечаемые.

Вольфганг Швайкер (1549) четко сформулировал цель бухгалтерского учета; подчеркнул, что двойная запись позволяет вскрыть величину прибыли; определил двойную запись как метод бухгалтерского учета; ввел правило: «нет записи без документа»; нормировал бухгалтерские проводки и тем самым как бы составил план счетов.

В 1558 году Альвизе Казанова предложил счет баланса.

Крупнейшей фигурой в последующие годы был Анджело ди Пиетра (1586), синтезировавший методы производственного и торгового учета на основе двойной записи.

Симон ван Стевин (1608) — великий математик, распространил двойную бухгалтерию на операции государственного хозяйства; он первым открыто провозгласил учет наукой и занялся изучением ее истории. В 1633 году философ, юрист и теолог Людовико флори (1579—1647) описал регистр, который в дальнейшем получил название «Журнал-Главная» [Бюллетень, с. 59].

В. ван Гезель (1681) и К. ван Гезель (1698) заложили основы теории двух рядов счетов (разный характер записи по активным и пассивным счетам).

Жак Савари (1675) создал учение о постоянной инвентаризации; разделил учет на синтетический и аналитический; составил текст первого коммерческого кодекса; разработал принципы оценки и методы калькулирования для торговли. В 1682 году Б. Ф. Баррем ввел контрарные счета.

Матье де ла Порт — автор работы, выдержавшей девять изданий (1685, 1704, 1712, 1714, 1716, 1748, 1754, 1770 и 1792 годах), описал французскую форму счетоводства; сформулировал правило двойной записи: «тот, кто получает, — дебетуется, тот, кто выдает, — кредитуется»; разработал детальную классификацию счетов.

В 1688 году Ф. Гаратти изложил принципы новой итальянской формы счетоводства.

В XVIII и XIX вв. эпоха «бури. и натиска» сменяется затишьем. Из достижений укажем описание новых форм счетоводства: немецкой (Гельвиг — 1774), американской [ Повторяет идеи, развитые Л.Флори (1633). ] (Дегранж — 1795), английской [Влиянию Трактата на английскую учетную литературу относительно недавно была посвящена интересная работа [Brown]. ] (Джонс— 1796, он же наряду с Д. Форни дал первое алгебраическое описание учета). В 1803 году Буше указал, что предприятия должны применять не чистые, а смешанные формы счетоводства. В 1817 году Кине предложил вести счет реализации и регистры на карточках [Спустя почти сто лет, де Валенсуэло начал активную пропаганду применения карточек в учете. Тогда же на международном конгрессе (1911) такая идея была оценена как «остроумная, но не рациональная».].

Успехи, связанные с развитием бухгалтерских идей, сопровождались забвением их истоков. В XVIII — первой половине XIX в. уже мало кто из бухгалтеров знал имя Пачоли и никто не читал «Трактат о счетах и записях».

Величие Пачоли было как раз в том, что его идеи продолжали жить независимо от Трактата, эти идеи стали «народной песней», которую «пел» весь мир, забыв о ее авторе.

Возрождение славы Пачоли было связано с событиями середины XIX в., когда борьба за создание единого Итальянского государства достигла апогея.

Борцы за будущее искали примеры в прошлом. В 1869 году члены Миланской академии счетоводов попросили профессора математики Лючини выступить с общеобразовательной лекцией, готовясь к которой Лючини, случайно для себя, открыл книгу некоего Л. Пачоли «Summa» и, к крайнему своему изумлению, в этой инкунабуле он нашел «Трактат о счетах и записях». Бухгалтеры Ломбардии, их коллеги в Италии, а потом и во всем мире были потрясены. Наука бухгалтерии обрела своего отца.

Э. Иегер, немецкий исследователь и бухгалтер-практик, переиздает Трактат в переводе на немецкий язык.

В. Джитти переводит его на современный итальянский язык. Вскоре появляется перевод на голландский язык.

В 1893 году Э. Г. Вальденберг издает русский перевод Трактата, второй, более точный перевод был выполнен О. О. Бауэром в 1913 году. Однако в России не нашлось издателя для этой книги. Были опубликованы только первые три главы Трактата с параллельным текстом и очень интересными комментариями переводчика, представляющими большую научную ценность.

По мере того как росла воскресшая слава Пачоли, стали раздаваться голоса скептиков, не поверивших в подлинность Трактата. Самое крайнее мнение в этом отношении высказал М. К. Бойко, который полагал, что весь Трактат—это выдумка ловких аферистов, что Лука Пачоли — человек кабинетный, не мог написать бухгалтерскую книгу, содержащую практику учета XIX в. [Бойко]. Бойко не был известен на Западе, и его утверждения не опирались ни на какие весомые аргументы.

Впервые серьезно поставил под сомнение авторство Пачоли видный итальянский бухгалтер Фабио Беста. Он выступил в 1891 году, и с этого момента берет начало полемика, разделившая всех бухгалтеров на пачолистов и антипачолистов.

Для Бесты, первого антипачолиста, главный аргумент тот, что человек, никогда не работавший бухгалтером, не может написать книгу по бухгалтерии; побочный — язык. Вся «Summa» написана на тосканском, родном для Л. Пачоли, диалекте, а Трактат XI — на венецианском. Считая Пачоли человеком ученым, Беста полагал, что просто нельзя написать такое фундаментальное произведение, как Трактат, не использовав литературу по данному вопросу, а использовать — значило вставить в свою книгу текст предшественника. Следовательно, до Трактата уже была книга по двойной бухгалтерии. Беста пишет «... в Венеции имелось и было популярным в школах более стройное и значительно более точное произведение, чем его (Пачоли. — Я. С.) малопохвальная переделка» [Besta, т. III, с. 369], которая свелась к тому, что Пачоли: 1) дал книге пышное наукообразное и небухгалтерское название, 2) исправил даты записи фактов хозяйственной жизни и 3) дополнил содержание первой главы [Besta, т. III, с.368].

Беста шел дальше всех антипачолистов, он называл «подлинного», по его мнению, автора Трактата — Трайло ди Канцеляриуса (1421—1454), преподавателя двойной бухгалтерии по венецианскому способу в одной из коммерческих школ Венеции. Сын Трайло — Франческа ди Канцеляриус продолжал дело отца. Пачоли, если верить Ф. Бесте, включил в состав «Summa» уже готовый «конспект лекций» по бухгалтерии. Этому утверждению стали искать косвенное подтверждение.

«Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется», — говорил Бомарше. Вспомнили, что в 1550 году, через 35 лет после смерти великого математика, выдающийся архитектор, живописец и историк искусства Джордже Вазари написал: «И хотя тот, кто должен был всеми силами стараться приумножить его славу и известность, ибо у него научился всему, что знал, пытался как злодей и нечестивец изничтожить имя Пьеро, своего наставника, и завладеть для себя почестями, которые должны были принадлежать одному Пьеро, выпустив под своим собственным именем, а именно брата Луки из Борго, все труды этого почтенного старца» [Вазари, т. 2, с. 247— 248]. Словам Вазари верили прежде всего потому, что он их должен был услышать от знаменитого художника Луки Сигнорелли, мать которого была сестрой пра6абки Джордже Вазари [Taylor, с. 334]. Уже в начале XX столетия Д. Манчини показал, что Трактат Пьеро делла Франческа «Ubeuns de quinque corponbus regidaribus» был переведен Л. Пачоли на итальянский язык и с незначительными изменениями вставлен им в «Божественную] пропорцию» [Mancini].

У некоторых читателей время от времени возникав ли подозрения, что Пачоли все-таки не автор «Божественной пропорции» и «Трактата о счетах и записях». Серьезно взвешивая все pro et contra, мы приходим к следующим выводам: 1) даже если предположить, что Пачоли был человеком нерелигиозным и не стремился к вечному блаженству, не боялся «геенны огненной», то тем не менее, посвящая свою книгу П. Содерини, гонфалоньеру Флоренции, он рисковал поплатиться за обман весьма суровыми карами не на том ирреальном свете, а на этом, вполне реальном; 2) Пачоли не раз ссылался на П. делла Франческа, своего учителя, так же как и в Трактате он не пишет, что создал, изобрел, сконструировал двойную запись, а что он «только будет держаться венецианского способа»; 3) знаменитый математик, историк науки, земляк Пачоли — Бернардино Бальди; (1553—1617) в своей книге «Хроника математики»; (1589) называет Пачоли «величайшим гением своей эпохи»; и у него, так близко стоявшего к нашему автору, нет даже тени сомнения в неоригинальности работы; 4) Пачоли был широко признанным математиком. Он читал лекции, консультировал не только студентов, но и таких людей, как Леонардо да Винчи, решал практические задачи и уже в силу этого не мог быть обманщиком, ибо математика и иностранные языки — это, по выражению Л. Толстого, единственные области человеческой деятельности, где человек не может лгать.

Применительно к «Божественной пропорции» надо отметить замечания Р.Е. Тейлора, который предположил, что П. делла Франческа получил один из конспектов лекций Пачоли; их, по подсчетам Тейлора, было в Италии около 4000. И старый художник, гордясь своим учеником, перевел первые две части «Божественной пропорции» на латинский язык. Две последние части он перевести не успел, а может быть, Пачоли к тому времени их и не написал [Taylor, с. 341, 345—346, 354]. Известно, что П. делла Франческа умер в 1492 году. Все сказанное не ставит под сомнение авторство Пачоли.

Не меньшие сложности возникают и с «Summa». В. Альфиери указал, что Трактат XII из «Summa» ранее публиковался во Флоренции (1481) и автором этого трактата был Джордже ди Лоренцо Кьярини [Alfieri, с. 110]. Р. Браун, изучая одну из первых английских книг по бухгалтерскому учету, принадлежавшую Хью Олдкаслу (1543), и сравнивая эту книгу с Трактатом, пришел к выводу, что первая списана со второй. Тщательно сверив обе книги, Беста писал: «Олдкасл перевел не «Трактат о счетах и записях», а более старинную венецианскую рукопись» [Besta, т. III, с. 374]. «...и Пачоли, и Олдкасл прибегли к фальши лишь для того, чтобы зарекомендовать себя, — один верным воспроизводителем, а другой — верным переводчиком одного и того же произведения, принадлежащего другому лицу; их ложь лишь в том, что они умолчали об источнике» [Besta, т. III, с. 374].

Выступление Бесты, хотя и не было поддержано большинством специалистов, имело огромное влияние на историю вопроса. Болдуин Пенндорф (1929), переводчик и комментатор Трактата, осторожный и педантичный исследователь, не разделяя взглядов Бесты, считал вместе с тем, что нет никаких оснований считать Пачоли автором.

Раймон де Рувер (1937), бельгийский ученый, признавая слабость филологических аргументов Бесты, считал в значительной степени убедительными его конечные выводы [Roover].

Из пачолистов следует выделить наиболее авторитетного историка бухгалтерского учета XX в. — феделиго Мелиса. Его выступление в 1950 году в защиту авторства Пачоли имело решающее значение [Melis].

И тем не менее Р. де Рувер, Р. Олотт и Э. Стевелинк продолжали утверждать, что Пачоли только перередактировал уже готовый не им составленный бухгалтерский текст. Два последних автора, повторяя прием Бесты, намекают на возможного автора этого текста — ди Бьянчи [Haulotte, с. 56].

Итак, основной аргумент антипачолистов: «профессиональный математик, учитель, никогда не работавший практически, не мог написать книгу, столь полно и глубоко передающую содержание тайн учетного ремесла». Это — то же, что говорили об авторстве Шекспира: столь же эффектно и столь же неубедительно.

Прежде всего книга Пачоли отнюдь не шедевр без единого изъяна. В этой работе есть даже для своего времени существенные недостатки. Следовательно, Трактат не так уж полно и не совсем глубоко передает тайны бухгалтерского ремесла.

Филологические аргументы Бесты были опровергнуты убедительным анализом, выполненным Мелисом, который показал, что Трактат написан на тосканском диалекте и только коммерческая терминология в нем венецианская. Учитывая, что Пачоли жил в Венеции, описывал венецианский вариант двойной бухгалтерии, логично думать, что иным и не мог быть язык Трактата.

Не следует забывать и условий жизни во времена Пачоли: тогда не существовало понятия «плагиат», и включение чужого текста в свой рассматривалось как деяние вполне допустимое.

Не найдено никаких убедительных аргументов, подтверждающих: а) существование первоначального текста Трактата и б) авторство Трайло ди Канцеляриуса или ди Бьянчи.

Трактату исполнилось более 500 лет, и около 100 последних лет делались безуспешные, как мы видим, попытки поставить под сомнение авторство Пачоли.

Из этой критики он вышел победителем.

В целом Пачоли — бухгалтеру, как и всякому великому человеку, даются противоречивые оценки. От восторженных похвал: «Необыкновенная простота и ясность основной идеи двойной бухгалтерии — этого гениального изобретателя, итальянского монаха Луки Пациоли, издавшего свое сочинение в 1504 году в Венеции, — дает нам полную возможность устранить некоторые недостатки из современной практики счетоводства» [Подрябинников, с. 176] до заявлений об отсутствии в Трактате даже элементов теории учета [Littleton, с. 41 и 84]. Однако следует признать, что наиболее правильная оценка Пачоли дана замечательным русским бухгалтером A.M. Вольфом: «Масса, которая всегда любит приписывать одному лицу плоды усилий целого ряда поколений, и на этот раз почувствовала надобность в легенде, которая приписывает итальянскому монаху Луке Пачиоло честь изобретения двойной бухгалтерии, будто бы сделанного по заказу купцов. На этом основании превозносили его до небес, а затем, когда обнаружилось, что двойная запись существовала и была известна задолго до него, то пытались низвергнуть его с пьедестала и даже порицать» [Вольф, с. 90].

Когда в конце прошлого века Пачоли стал всемирно известен, на стене муниципалитета его родного города Сан-Сеполькро прибили мемориальную доску, на которой было написано: «Луке Пачоли, который был другом и советником Леонардо да Винчи и Леона Баттиста Альберти, который первым дал алгебре язык и структуру науки, который применил свое великое открытие к геометрии, изобрел двойную бухгалтерию и дал в математических трудах основы и неизменные нормы для последующих исследований. Население Сан-Сеполькро по почину исполнительного комитета общины, в исправление 370-летнего забвения, водрузило (эту доску) своему великому согражданину, 1878» [Депман, 1959, с. 322].

* * *

Никколо Макьявелли — человек ума замечательнейшего, был противником применения пороха и артиллерии. Он искренне думал, что эта мода скоро пройдет, как проходят все моды. Взгляд свой Макьявелли аргументировал так: затраты средств на артиллерию огромны, масса солдат отвлекается на ее обслуживание, а при боевом применении всегда бывает недолет или перелет ядра. Макьявелли, правильно ставя диагноз, ошибался в выводах; беда была не в артиллерии, а в том, что артиллеристы еще не научились метко стрелять из новых бомбард. Цель современных бухгалтеров — научиться извлекать пользу из новейших методологических принципов, из передовых средств вычислительной техники. Для этого нужно создание новой бухгалтерии. И на этом пути осмысливание заветов основателя нашей науки может оказать неоценимую помощь тем, кому принадлежит будущее. Если у Пачоли была бы возможность обратиться к ним, то, может быть, он прочитал бы в напутствие две строки своего самого любимого поэта — Данте Алигьери:

Храни мой Клад, я в нем живым остался,

Прошу тебя лишь это соблюсти.

 

Лука Пачоли. Сумма арифметики, геометрии, учения о пропорциях и отношениях. Часть первая. Отдел 9. Трактат IX. О счетах и записях (Перевод Э. Г. Вальденберга)

"Трактат о счетах и записях" - первое в истории руководство по бухгалтерскому учету.

Книга снабжена современными комментариями.

Я. Соколов. "Лука Пачоли: Человек и мыслитель"

TO, ЧТО В ПЫЛИ ВАЛЯЛОСЬ И ТОМИЛОСЬ ЗАБЫТЫМ В ТЕМНИЦЕ,

ЛУКА НАШЕЛ ДЛЯ ТЕБЯ, ДРУГ И ЧИТАТЕЛЬ.

Лука Пачоли