8. Психологическая и экономическая теории: первое столкновение и его последствия.

Последние десятилетия XIX и начало XX в. отмечены первым в истории тесным соприкосновением (а вернее сказать, столкновением) экономической и психологической теорий. P>С одной стороны, маржиналистская революция свела важнейшую экономическую проблему - проблему ценности - к психологии потребительского выбора. Это, казалось бы, открывало дорогу для непосредственного применения психологических методов в экономической теории.

С другой стороны, в те же годы на Западе активно формировалась самостоятельная, независимая от философии психологическая наука.

Однако синтеза экономического и психологического знания не произошло. Колее того, после краткого периода интенсивных кон тактов стороны надолго разошлись, весьма недовольные друг другом. Причины этого представляются нам следующими.

Экономическая теория в ее маржиналистском варианте (как это видно из предыдущего параграфа) была готова воспринять отнюдь не любую психологию, а психологию строго определенного вида. Целью маржиналистов было не желание точнее отразить реальные мотивы покупателя и продавца, а стремление создать строгую, логически непротиворечивую теорию равновесного гармоничного обмена. Первостепенную роль, как уже упоминалось выше, сыграл здесь математический инструментарий дифференциального исчисления. Отсюда необходимость такого субъекта, который "любит" и "умеет" максимизировать нелинейную функцию полезности. Выбор психологических оснований для теории предельной полезности (по крайней мере, это бесспорно справедливо для Вальраса) был в значительной мере предопределен общей мировоззренческой установкой самой теории. Подходящая гедонистически-рационалистическая модель человека нашлась, как мы помним, в трудах Бентама, который, в свою очередь, опирался на ассоциативную психологию XVI-XVIII вв. 123

С другой стороны, современная маржиналистам психология далеко отошла от представлений о человеке как о пассивном существе, управляемом внешними воздействиями через ощущения, преследующем единственную цель - получение наслаждений и рассчитывающем при этом каждый свой шаг. Напротив, новая психология124 подчеркивала изначальную активность личности, действие врожденных инстинктов (никак не сводимых к погоне за наслаждениями), влияние физиологических и биологических факторов. Психология "рационального гедониста" представлялась в этом контексте безнадежно устаревшей.

В то же время эксперименты новых психологов, посвященные прежде всего исследованию наиболее примитивных форм поведения (поведение животных, маленьких детей, душевнобольных проще и поэтому его легче исследовать, чем поведение нормального взрослого человека), не могли вызвать энтузиазма у экономистов, не говоря уже о том, что результаты этих экспериментов не поддавались формализации125.

Однако критика психологами гедонистических свойств "маржиналистского человека" все же принесла свои плоды. Реакция экономической теории имела три основных варианта126.

Первый состоял в том, чтобы вытеснить не только гедонистическую, но и вообще всякую психологию за пределы экономической науки. Второй сводился к "косметическому ремонту" психологических предпосылок маржиналистской теории без сколько-нибудь значительного пересмотра самой теории. Наконец, третий вариант заключался в попытках сформулировать новую социально-экономическую теорию, согласующуюся с выводами "новой психологии".

Первое, "объективистское" направление, в свою очередь, имело несколько вариантов. Такие экономисты, как И. Фишер и Г. Дэвенпорт, просто решили изгнать проблему стоимости (ценности) за пределы экономической науки и ограничиться рассмотрением цен, кривых спроса и предложения127. Другие, как В. Парето, продолжали оперировать понятием полезности, но отвергали возможность установить единственную "причину" ценности и измерить ее абсолютную величину.

И те, и другие явно находились под впечатлением позитивистской "смены вех" в гносеологии и методологии естественных наук, где анализ в категориях причины-следствия или сущности-явления уступали место исследованию функциональных взаимосвязей.

Главным новшеством "объективистов" явился переход к ординалистской версии теории предельной полезности, а главным техническим приемом - построение кривых безразличия, которые, по крайней мере на первый взгляд никак не связаны с той или иной концепцией человеческой природы.

В частности, в теории Хикса основные положения маржинализма, выводимые ранее из гедонистической природы человека, были представлены как аксиоматически заданные свойства кривых безразличия: гладкость, непрерывность, выпуклость128. Хикс не опроверг гедонистическую концепцию человека, он просто утверждал, что теорию цены можно сформулировать без ее участия129. Он как бы проделал путь Вальраса в обратном направлении: переход от абсолютной к относительной полезности, от объяснения причины выбора к регистрации факта выбора, дал ему возможность заменить психологические свойства выбирающего человека простейшими свойствами математических функций, требующих от человека лишь последовательности и непротиворечивости выбора (при этом ему разрешено иметь не только убывающую, но даже и возрастающую функцию полезности при условии, что она распространяется на все блага - это было совершенно немыслимым в теориях первых маржиналистов). Такое переформулирование основ маржинализма, перевод их на "объективный" язык помог маржиналистской теории избавиться от упреков в гедонизме и занять лидирующие позиции в западной экономической науке.

Продолжателем традиции Парето-Хикса был создатель теории вы явленных предпочтений П. Самуэльсон. Потребитель у Самуэльсона не обязан максимизировать полезность с помощью рациональных вычислений. Он просто делает последовательный непротиворечивый выбор, предпочитая один вариант другому. Но Самуэльсон доказал, что соблюдение условий непротиворечивости выбора эквивалентно максимизации некоторой функции130. При этом не имеет значения, что именно максимизируется: деньги, богатство, полезность (своя (или чужая) 131.

Важно то, что акт предпочтения, выбора можно (в принципе) наблюдать в отличие от метафизической полезности, и таким образом данная теория претендует на то, чтобы удовлетворить строгим критериям научности, предъявляемым логическим позитивизмом132.

Таким образом, первый, получивший наибольшее распространение способ преодоления гедонизма в экономической теории заключался в переходе от причинно-следственного анализа сущности цен - ценности к функциональному анализу самих цен; полном отказе от понятия полезности (уже у Хикса вместо нее фигурирует нейтральная норма замещения) или замене ее кардиналистской трактовки на ординалистскую; окончательной перелицовке психологической модели человека в логическую133. Сфера мотивации исчезает из предмета экономической науки и передается в ведение психологии. Сохраняются лишь правила рационального выбора (последовательность, непротиворечивость, транзитивность), которые кажутся более реалистичными, чем предпосылки рациональной максимизации (в дальнейшем мы убедимся, что и здесь есть свои сложности).

Второй вариант реакции экономистов на вскрытые психологические несовершенства маржиналистской теории заключался, напомним, в том, что менялась лишь психологическая "стартовая площадка", а далее аргументация быстро выходила на привычную маржиналисткую траекторию. Основоположником этого варианта следует, видимо, считать американского экономиста Ф. Феттера, автора известной в свое время книги "Экономические принципы" (1915), который называл себя "основателем американской психологической школы". В согласии с новейшей психологией (У. Джеймс) Феттер настаивал на том, что субъективное определение меновой стоимости происходит не путем кропотливого подсчета полезности, как предполагалось ранее, а импульсивным актом выбора, совершаемым на основании смутного, до конца не осознанного предпочтения. Предпочтение и выбор, по Феттеру, являются результирующей многих факторов, не только внешних (свойства предмета), но и внутренних (свойства самого человека).

Грубо говоря, выбор диктуется инстинктом или привычкой134. Ценность же товара, по Феттеру, выводится из самого акта выбора и определяется задним числом, а не предшествует выбору как в теории предельной полезности.

Таким образом, человек у Феттера активен, его действия нельзя полностью объяснить рациональным расчетом и влиянием внешних раздражителей. Модель человека Феттера явно не совпадает с маржиналистской. Однако такая "революционная" переделка психологических основ теории не вызвала, как выясняется, никаких изменений в теории стоимости, цен, заработной платы и т.д. 135

Дело в том, что "косметический ремонт" Феттера, по сути дела, оставил его рабочую модель человека незыблемой. Хотя он сформулировал цель человека как "получение наибольшего психического дохода", но определил последний как "желаемые результаты, в области чувств, произведенные ценными объектами"136, т.е. максимизация "психологического дохода" ничем не отличается от максимизации полезности.

Поскольку операциональная модель человека не испытала в теории Феттера никаких существенных перемен по сравнению, скажем, с моделью Джевонса, его психология вызвала те же возражения у критиков, что и психология последнего: и без той и без другой можно обойтись. Тот факт, что, казалось бы, диаметрально противоположные исходные поведенческие посылки оказались совместимыми с одной и той же по сути экономической теорией, свидетельствует о том, что дело не в личном представлении о человеке данного экономиста и добрых намерениях последнего (напомним, что Маршалл, например, был резко против всякого "абстрактного экономического человека"), а в рабочей модели человека, которая встроена в его теорию. У Феттера, как и у Маршалла, между "философской" и "рабочей" моделями существовал заметный разрыв.

Гораздо большую последовательность проявил в критике маржиналистской и неоклассической модели человека виднейший представитель "третьего" направления, основоположник институционализма

Т.Веблен. Из экономистов своего времени, Веблен был, несомненно, лучше всех знаком с современной психологией и прежде всего с трудами У.Джеймса и У.Макдугалла, а также с эволюционной теорий Ч.Дарвина. Поэтому неудивительно, что в его концепции человеческой природы важную роль играют "инстинкты". Однако при этом речь идет вовсе не о биологических, неосознанных аспектах человеческой деятельности. Как раз наоборот, к инстинктам Веблен относит способы (обычаи) осознанного и целенаправленного человеческого поведения, формирующиеся в определенном культурном контексте и передающиеся из поколения в поколение, т.е. то, что он чаще называет институтами137. "Цивилизованные народы Запада", с точки зрения Веблена, подвержены влиянию следующих основных "инстинктивных склонностей": 1) инстинкта мастерства; 2) праздного любопытства; 3) родительского инстинкта; 4) склонности к приобретательству; 5) "набора эгоистических склонностей" и, наконец, 6) инстинкта привычки138.

Эти инстинкты не существуют изолированно, они образуют коалиции, подчиняют себе друг друга. Так, например, большую силу представляют собой родительский инстинкт, праздное любопытство и инстинкт мастерства, когда они "заручаются поддержкой привычки"139, т.е., говоря проще, входят в привычку у людей. Тогда праздное любопытство поставляет информацию и знания, служащие целям, которые ставят перед людьми инстинкт мастерства и родительский инстинкт. В результате мы имеем "поиск эффективных жизненных' средств", ведущий к "росту технологического мастерства". Такое поведение Веблен называл "промышленным"140 и явно одобрял в отличие от так называемого денежного соперничества, которое имеет место тогда, когда добродетельный союз мастерства, любопытства и привычки попадает под власть эгоистических, приобретательских инстинктов. (О том, как это происходит в ходе исторического развития, Веблен наиболее подробно пишет во II главе своей "Теории праздного класса"141.)

Тогда возникают "дурацкие способы поведения" и "бесполезные институты", существующие, несмотря на то, что они противоречат врожденному здравому смыслу"142.

Так из своей концепции человека Веблен выводит внутреннюю противоречивость капитализма, сочетающую рациональную организацию производства с иррациональными общественными формами.

Такая точка зрения, безусловно, объясняется монополистически-финансовым бумом конца XIX в., заставившим практически всех серьезных исследователей задуматься о "паразитическом" характере капитализма того времени. Не случайно особое внимание Веблен уделяет поведению крупных предпринимателей-монополистов. Эти "капитаны промышленности" обычно имеют дальнюю стратегию - приобрести часть "промышленной системы". На пути к этой цели они осуществляют "временные приобретения", ориентированные даже не на получение прибыли, а на подавление, вытеснение конкурентов. Интересы монополистов в принципе противоречат интересам бесперебойного и гладкого функционирования всей "промышленной системы": их основные доходы связаны с искусственными нарушениями, блокированием процесса общественного производства143. Понятно, что модель "гедониста-оптимизатора", не обоснованная никакой научной антропологией, и представления о предпринимателе как координаторе промышленных процессов, стремящемся повысить экономичность производства, и увеличить общественную полезность (serviceability) 144, которые господствовали в традиционной экономической теории, казались Веблену удручающе примитивными и фальшивыми. В его работах содержится, пожалуй, самая безжалостная критика маржиналистской модели человека145.

Однако собственные позитивные разработки Веблена, и после дующих институционалистов рассматривались большинством экономистов как внесистемные, растворяющие экономическую теорию в "культурной антропологии, социальной философии и социологии"146, и поэтому были обречены на пребывание на периферии экономической науки.