Лидия Чуковская Из повести „Фрида“
„Боль, испытываемая Бродским, сделалась для Фриды
живою, собственной болью, ни днем, ни ночью не покидавшей ее.
Бессознательно и постоянно она требовала от каждого из нас 5 не
словами и не слезами, а чем5то более властным, как может
требовать поющая в оркестре скрипка 5 чтобы и мы, не отвлекаясь
и не уставая, испытывали сосредоточенную и неутолимую боль.
Оттуда же, из Малеевки, она писала мне, что поехала она туда
напрасно, что ей и лыжи не в лыжи, и работа не в работу, и тишина
и лес ни к чему, что всюду перед ней этот деревянный загон, этот
беспомощный и сильный человек, эта стража... Сейчас я говорю
не о сути дела, а о тех мелочах, в которых проявлялось личное
отношение Фриды к Иосифу, мне они кажутся более
существенными для понимания ее душевного облика, чем даже та
звонкая, смелая борьба за него, которую она с таким упорством
вела.
Она собирала его стихи, переводы, вчитывалась,
вдумывалась в них, раздобыла где5то его портрет. Расспрашивая
о нем друзей, она радовалась благородным чертам в характере
своего подзащитного. Кто5то рассказал ей, что Бродского
незадолго до ареста вызвали в райком комсомола и пытались
„воспитывать“. „Кто ваши любимые поэты?“ 5 спросила у него
дама5секретарь. „Ахматова, Цветаева, Мандельштам,
Пастернак“, 5 ответил Иосиф. „А ведь ему легко было ответить:
Маяковский, Твардовский, 5 говорила мне Фрида. 5 И не
придерешься. И дело с концом... А он ответил правду. Почему эти
воспитатели не ценят такую редкую черту: правдивость?“ Когда
совершился второй суд, когда чудовищно несправедливый
поэтского чтения: Есенин, Ахматова, Пастернак, Маяковский...
Но их было еле слышно, восстановленных с восковых бороздок
валиков от фонографа, 5 запись же Бродского практически
идеальна.
Больших поэтов немного. Их голоса надо хранить, но об этом,
как правило, вспоминают, когда уже поздно.
В случае с Бродским русской культуре очень и очень повезло.
При малейшей возможности 5 достаньте этот диск и храните. Это
5 почти как подлинник Пикассо.
приговор был приведен в исполнение и Бродский по этапу выслан
в Коношу, 5 все мы, желая утешить и ободрить его, отправляли
туда телеграммы. Фрида, отправив свою, спросила меня, что думаю
телеграфировать я. „Пришлите список книг... 5 сказала я
неуверенно. 5 Ведь ему зимовать там...“ 5 „Ну, что вы! 5 огорчилась
Фрида. 5 Получив такую телеграмму, он подумает, что вы с его
изгнанием примирились. Что ему теперь остается только книги
читать, а нам 5 только посылать ему книги“. Я обещала придумать
другую телеграмму. И когда я прочитала Фриде новый текст, что5
то вроде: „никогда не перестану опровергать клевету“, Фридочка
так прыгала вокруг меня, так радовалась и так дивилась этому
нехитрому тексту, словно я у нее на глазах создала новый сонет
Шекспира. „Мне бы так никогда не придумать, 5 наивно повторяла
она, 5 какая вы умница, как я вас люблю. Интересно бы знать,
сколько часов идет туда телеграмма? Получил он уже вашу или
нет?“ Узнав, что у Бродского нет пишущей машинки, она с
нарочным послала в Коношу свою, уверив меня, будто у нее есть
другая. И только после Фридиной кончины Галя рассказала мне,
что никакой другой машинки у Фриды не было, эта была
единственная, и подарили ее ей девочки, Галя и Саша, ко дню
рождения на свой первый заработок...
Видя, как Фрида мается, как страдает от неудачи всех наших
попыток, я пробовала утешать ее, в сотый раз перечисляла все
добрые предзнаменования, а потом говорила:
5 Фридочка, будет ли Иосиф свободен или нет, вы, своей
записью, именно вы и именно этой записью, этим замечательным
художественным документом, сделали неизмеримо много. Не
только для него, для его освобождения. Вы первая из наших
писателей докричались до мира, и ваш голос услышали все, кто
жив еще. „Зову живых!“ Сами вы рассказываете, как незнакомые
люди на улицах пожимают вам руку. Запись, сделанная вами,
благодаря художественной силе своей, заставляет каждого
пережить этот суд как оскорбление, лично ему нанесенное, и
сделаться вашим союзником.
пояснил, 5 я бы этого просто не делал“.
Я согласен с Бродским до сих пор.
И я очень люблю раннего Бродского. Потому, возможно, что
первое мое знакомство было с ним как раз с ранним 5 позднего
тогда еще просто не существовало.
„...Мира и горя мимо, = мимо Мекки и Рима...“ 5 пел,
надрываясь, Клячкин.
„Плывет в тоске неизъяснимой среди кирпичного
надсада...“ 5 пели под гитару на всяческих „кухнях“...
„В пустом, закрытом на просушку парке = старуха в
окружении овчарки = (в том смысле, что она дает круги = вокруг
старухи) вяжет красный свитер, = и налетевший на деревья ветер,
= взрывая волосы, щадит мозги“ 5 цитирую я по памяти, даже не
желая справляться в сборнике. Мне приятно, что прошло столько
лет, а я уверенно цитирую по памяти.
На диске как раз ни одного из этих стихотворений нету. Но
есть зато фантастическая „Остановка в пустыне“ 5 первое
стихотворение Бродского (белое!), которое я узнал и от которого
просто забалдел: „А что до безобразия пропорций, = то человек
зависит не от них,= скорее 5 от пропорций безобразья...“. Зато
есть „Дидона и Эней“: „Великий человек смотрел в окно, = а для
нее весь мир кончался краем = его широкой греческой туники, =
обильем складок походившей на = остановившееся море...“, есть
„Конец прекрасной эпохи“ и „Новые стансы к Августе“. Есть
восхитительный „Подсвечник“...
Но это все не важно, не важно!
Важно, что есть, что остался голос Бродского, читающего
стихи так, как писала его рука. Услышав этот гнусавый,
пренебрежительный к слушателю голос, вы так много поймете и
про стихи Бродского, и про стихи вообще, что, возможно, будете
числить этот диск в ряду не просто самых любимых 5 в ряду самых
ценных.
Господи, как много я узнал про поэзию (не о поэзии, а
именно 5 про поэзию), когда, мальчишкой еще, напал на старый
виниловый гигант, где были собраны уникальные обрывки И вот тут5то снова поднимал голову наш постоянный спор.
5 А мне этого и не надо, 5 сердито, упрямо, а иногда и со
слезами в голосе повторяла Фрида. 5 Никакого этого значения в
литературе или общественной жизни. Мне надо одно: чтобы
мальчик был дома. И раз я этого не добилась, я испытываю только
неловкость, когда люди невесть за что с благодарностью пожимают
мне руку. Этой записью я надеялась спасти его. И не спасла.
Я повторяла ей опять и опять, что если Бродский будет
спасен, то именно благодаря ее записи, что кроме четырех5пяти
людей в Ленинграде, кинувшихся ему на выручку с самого начала
травли, да четырех5пяти в Москве, которые тоже начали
действовать сразу после гнусной статьи в газете, 5 все остальные,
а их десятки, мобилизованы именно ее записью. Я пыталась
объяснить ей, что запись 5 литературный шедевр, что она так же
отличается от стенограммы, как живопись мастера от плохой
фотографии; это портрет каждого свидетеля 5 отчетливый,
незабываемый, резко очерченный; портрет судьи, общественного
обвинителя; и, наконец, больше: это портрет самого неправосудия.
Я делала опыты: показывала запись тем, кто сам присутствовал
на суде, кому все было известно и без нее. Они читают и видят
пережитое по5новому, и плачут и гневаются, как не плакали тогда.
Такова власть искусства: воспитательная, познавательная,
несокрушимая.
Фрида слушала меня неохотно, хмуро, без интереса. О,
конечно, она 5 учительница, она 5 журналистка, гораздо лучше
меня понимала, что такое воспитание в самом широком, истинно
общественном смысле. Но при этом от каждой своей статьи в
газете, от каждой судебной или иной записи она привыкла
требовать прежде всего результата совершенно прямого,
конкретного: чтоб выпустили человека из тюрьмы; чтоб дали
человеку комнату; чтоб восстановили человека на работе...
Прямого результата запись суда над Бродским, несмотря на все
наши усилия, не давала, 5 а воспитательный смысл? а
художественная ценность? 5 Бог с ними, печально говорила Фрида.
не песню эту поют, а вдумываются в слова. Поэтому, когда поэт
сам начинает читать стихи, он даже как5то подчеркнуто
перечеркивает словесный смысл и столь же подчеркнуто утрирует
мелодию. Мелодия чаще всего зарождается в душе поэта прежде,
чем он поймет, о чем, собственно, будут едва пока брезжащие
стихи.
Читать с эстрады стихи, как читают их поэты (если это подлинно
поэтское чтение; есть вполне приличные поэты, которые читают
свои стихи, как артисты), неправильно и невозможно. Потому что,
после всего, что я написал, я должен сознаться, что слова и их
смысл в стихах тоже очень многое значат.
И все же 5 гораздо меньше, чем музыка.
Хороший артист, разумеется, смысл слов разгадает и донесет
их до вас. Но НИКОГДА и НИ ЗА ЧТО не нарушит мелодии.
Скажу как режиссер: ломаные строчки, ожамбеманы, заплетения
ног, запинания, как их называют французы и филологи (когда
границы фраз не совпадают с границами строк: „...но правды нет
и выше. Для меня = Так это ясно, как простая гамма“) только
подсказывает артисту, что место, где идет стихотворная пауза
имеет пространство и для паузы смысловой, психологической. И,
отыскав последнюю, ты прочтешь, передашь смысл стихотворения
много глубже, чем если бы шел за фразой, понимая ее, как
отдельную, прозаическую, бытовую.
Невыносимо слушать, как поэты читают свои стихи.
Но и совершенно необходимо, чтобы стихи эти понять. Причем,
чем поэт крупнее, тем почему5то слушать его невыносимее.
Бродский 5 поэт на мой вкус очень крупный. Когда на его
сорокалетие друзья готовили альманах „Часть речи“ (одноименный
с одним из сборников стихов Бродского), туда включили и какое5
то с ним интервью. На фразу интервьюера (это, сколько помнится,
был кто5то из друзей Бродского, тоже русский поэт5эмигрант
третьей волны) „ты гениальный поэт“, поэт ответил (как мне
показалось 5 совершенно без кокетства) в том роде, что
гениальным поэтом он себя не считает, но полагает, что пишет
сегодня стихи на русском языке лучше всех. „Иначе, 5 наивно В последние недели Фридиной жизни, или точнее: в
последние недели Фридиного умирания, когда она уходила от нас,
покидала нас, или еще точнее: когда она покидала себя, лежа
неподвижно на тахте в своей милой комнате, меня преследовал
один и тот же сон... Возвращается Бродский. Я 5 во сне 5 набираю
номер: АД 142597. И говорю: „Сашенька, Иосиф вернулся, скажи
маме... Сашенька, скажи маме...“ И во сне думаю: как хорошо,
что она успела узнать. Что я успела подать ей весть туда, на тахту,
которая из веселой, мягкой обыкновенной тахты превратилась в
два твердых, как камни, непостижимых слова: смертный одр.
Сон этот осуществился наяву, но, к великому нашему горю,
неполностью. Бродский был освобожден через полтора месяца
после Фридиной смерти. Он пришел ко мне. Мы вместе позвонили
в Ленинград Анне Андреевне и его родным. Потом я сняла трубку
и набрала номер: АД 142597.
5 Сашенька, Иосиф вернулся, 5 сказала я Саше, когда та
отозвалась. Мы обе замолчали. Продолжения не было. Из горла
ничего не шло на губы, с губ ничего в трубку. Я видела Сашу так
же ясно, как если бы это был не телефон, а телевизор. Ресницы,
волосы. Я видела пустую тахту. Я подумала: пойти, разве, на
могилу, прошептать эти слова земле: Фридочка, Иосиф вернулся...
В двадцатых числах июля, дней за десять до конца, Фрида в
последний раз спросила меня о Бродском. И странно, мне
показалось потом, когда я перебирала в памяти мои последние к
ней приходы, что этот разговор был тенью нашего старого
разномыслия: „Бог с ней, с литературой, был бы цел человек...“
Когда я вошла, Фрида лежала спиною ко мне и лицом к стенке, и
когда я села в кресло рядом с тахтой 5 не повернула ко мне головы,
не подняла глаз, и поздоровалась со мной только морщинкой: это
от усилия улыбнуться морщинка перерезала лоб.
5 Ну как наш рыжий мальчик? 5 спросила Фрида медленно,
словно бы по складам, „ры5жий маль5чик?“.
могут об этом и не догадываться, 5 но губы ваши обязательно будут
хоть чуть5чуть, хоть заметно только для самого внимательного
наблюдателя, 5 а шевелиться. А голосовые связки 5 напрягаться.
Ибо стихи есть звук. Они, надо полагать, из самых древних
художеств человечества, они уже были, когда не было никакой
письменности. Они ровесники, если не старшие братья мамонтов
на стене пещеры в Альтамире.
Как5то на занятии по режиссуре Георгий Александрович
Товстоногов задал нам, своим студентам, странный вопрос:
5 Почему говорят: литература и искусство? Почему
разделяют два эти понятия? Что 5 литература не есть искусство?
Мы задумались, стали мямлить что5то невнятное, пока общими
усилиями не была отыскана истина: искусство воздействует на
органы чувств непосредственно. Литература есть некая
закодированная запись, которую сперва надо декодировать.
Японский рисунок на шелке воздействует на вас, если вы даже
ничего не знаете ни про Японию, ни про эстетику рисунков на
шелке (особый разговор, что, чем больше вы об этом знаете, тем
более изысканное получаете удовольствие, если, конечно, рисунок
к тому располагает). Японский текст может доставить хоть какие5
то эмоции только в случае, если вы знаете японский язык. Ну, в
крайнем случае 5 эмоцию сильного раздражения от того, что вы
японского языка не знаете. Но японская танка, прочитанная
японцем вслух, может доставить вам удовольствие, даже если вы,
не зная языка, не поняли ее смысла. Танка прозвучит, как некая
песня с очень, возможно, сдержанной, но, безусловно,
существующей мелодией.
Так что стихи 5 не литература. Или литература не вполне.
Стихи 5 искусство.
Смысл стихов человеку не слишком подготовленному может
совершенно забить содержание их слов. Ты читаешь слова, ты
пытаешься их понять (или понимаешь автоматом: „Я встретил Вас,
и все былое…) и легко пропускаешь, что они должны звучать.
Петь... Петься... Поэт, когда сочиняет стихи, всегда сочиняет
песню. Поэту всегда больно понимать, что слушатели (читатели)
Дело стояло тогда на точке совершенно загадочной. Оно
находилось у председателя Верховного Суда РСФСР Л. Н.
Смирнова, и в течение трех месяцев нам по телефону и лично
отвечали на спрос, что решаться оно будет „через три5четыре дня“.
На письма же и телеграммы ответа вообще не было. Но все5таки
у меня для Фриды была припасена хорошая новость: Евтушенко,
сказала я, вернувшись из Италии, представил в ЦК, как водится,
записку о своей поездке, и там, излагая содержание своих бесед с
представителями итальянской интеллигенции, заявил, что „дело
Бродского“ наносит престижу нашей страны огромный ущерб, что
Бродского необходимо выпустить и, главное, как можно скорее
издать книгу его стихов 5 потолще той, какая издана на Западе.
Там же он писал, что берется сам составить книгу и приготовить
предисловие к ней.
5 Книга Бродского! Вот бы хорошо! 5 сказала я. Фридочка
показала мне рукой, чтобы я с кресла пересела на тот угол тахты,
с которого она могла видеть меня, не поворачиваясь. И подняла
веки.
5 Не до предисловия тут, не до книги, 5 сказала она легко,
быстро, внятно. И затем снова с трудом, по складам: 5 Вы5пустили
бы маль5чи5ка на во5лю. Кни5га 5 это по5том.
И закрыла глаза.